— Здесь, — говорил он, тыча пальцем в бумагу, — вот здесь переход из первой доли во вторую. Слышишь? Не по-нашему. Не как в романсе. Он вообще другой логикой мыслит, Генрик.

— Слышу, — отозвался Венявский, не отрываясь от смычка. — Играем уже битый час. Я эту логику, по-моему, уже на ощупь выучил.

Они репетировали «Собиратель легенд». Вещь, которую Мусоргский переписал уже набело с текста Анны Скородубовой, но еще не успел отдать изначальный текст владелице, и с тех пор не выпускал лист из рук. Он пришел к Венявскому ранним утром — и с тех пор они пытались «родить» музыку к написанным словам и той мелодии, которую слышали в доме Винокурова. Пробовали то фортепианный перебор, то скрипичный подголосок, то оба голоса вместе. Начали-то еще вчера, но сегодня Модест был особенно возбужден. Венявский заметил это сразу, едва тот переступил порог, но пока молчал.

— Он не пришел, — сказал Мусоргский вдруг, остановившись посреди комнаты. — Я же говорил тебе — я звал его к себе вчера к шести, а он прислал слугу с запиской.

— Роман?

— Кто же еще.

Венявский отложил смычок и скрипку, потянулся всем телом, разминаясь.

— Я предупреждал тебя, — заметил он спокойно. — У человека могут быть дела. И ты сам слышал — он не жаждет связать свою жизнь с музыкой.

— И вот так зарывать свой талант? Добровольно? — Мусоргский смял листок в руке, но тут же опомнился, расправил его. — Нет, Генрик, это так оставлять нельзя!

— И что ты сделаешь? Силой тянуть в музыку нельзя. Я точно буду против такой твоей идеи, — Венявский сел обратно на стул, но снова брать скрипку не стал. — Ты, Модест, как дитя. Не хочет человек в музыку — не тяни. Пусть идет своей дорогой.

Мусоргский резко обернулся.

— Своей дорогой? — переспросил он с вызовом. — Да ты сам-то слышал, что он сочинил? Ты видел эту структуру, Генрик? Не стандартный куплет-припев, не романс, не ария, а нечто совсем другое. Вроде бы просто — а запоминается намертво. И голосоведение не наше. Ты же сам разбирал с листа, ты понимаешь, о чем я.

Венявский кивнул без спора, но и без особого пыла.

— Ну, талантливый человек, — сказал он. — С этим я не спорю. Но если он сам говорит, что музыка — не его дело, может, прислушаться? В конце концов, у каждого свой путь. Ты-то чего так на нем повис? Пара композиций, пусть и сильных, не повод записывать человека в гении.

Мусоргский улыбнулся — той особенной улыбкой, какая бывает у человека, приберегшего козырь в рукаве. Он отошел к своему портфелю, лежавшему на стуле у двери, порылся в нем и выудил тонкую брошюру в сероватой обложке.

— Пара композиций, говоришь? — он протянул брошюру Венявскому. — А ты почитай.

Генрик с недоумением взял брошюру. Обложка была скромная, без иллюстраций, только типографский шрифт: «Р. С. Винокуров. Песни и стихотворения. Издатель — И. С. Никитин, Воронеж, 1859». Уже само название заинтриговало мужчину. Тянуть он не стал и раскрыл брошюру. Там, на первой же странице, шло четверостишие, разбитое по слогам, с проставленными нотами над строкой — необычная запись, как будто стенограмма мелодии. Он пролистнул дальше. Еще одно. Еще. Знакомые строки — те, что Анна пела тогда в доме Винокурова, и еще какие-то, которых он не слышал, но узнавал почерк. Не манеру, строй фразы, а крайнюю необычность стихосложения, построения рифмы, расстановки музыкальных акцентов.

— Почти десяток, — сказал Мусоргский все с той же победной интонацией. — Не одна и не две. Девять песен. А автора видел на обложке? Если нет, то погляди! — он перегнулся через плечо Венявского и захлопнул брошюру, уткнув палец в знакомую им фамилию. — Читай.

Венявскому читать не нужно было, но ради друга он прочел название вслух. Тот стоял, сложив руки на груди, и кивал — дескать, теперь-то понимаешь?

— А вообще — откуда у тебя эта брошюра? — спросил Венявский.

— Зашел в книжную лавку за канцелярией, — отмахнулся Мусоргский. — Она лежала на прилавке, среди разной провинциальной всячины. Как попала в Петербург — одному богу известно. Может, сам Никитин прислал, может, кто из воронежских знакомых завез. Не в том суть. Суть в том, Генрик, что я прав. У человека — дар. Не просто дар, а система. Способ записи — ты вглядись, это же совершенно новый подход. Он мыслит звук иначе. И если такой человек говорит тебе, что музыка — не его дело, это не смирение. Это либо слепота к самому себе, либо страх. А я не хочу, чтобы такой талант пропал.

Венявский еще раз пролистал брошюру. Остановился на одной из песен — прочитал текст, потом проследил глазами нотную строку. Действительно, запись была необычной: слоги разбиты ритмически так, словно текст и мелодия рождались одновременно, а не подгонялись одно к другому задним числом.

— Ладно, — сказал он наконец, закрывая брошюру. — Убедил. Я с ним поговорю.

Мусоргский просиял.

— Когда?

— А чего тянуть? Сегодня вечером и зайду. Он, кстати, обещал мой портрет написать — вот тебе и повод, и тема для разговора. И о портрете договоримся, и о музыке словечко замолвлю. Не в лоб, конечно, а то получу тот же ответ, что и ты.

— Ты уж постарайся, — закивал Модест и, окрыленный, снова схватил листок с «Собирателем легенд». — Тогда давай еще раз. От третьей цифры, с перехода. Я хочу, чтобы ты услышал, как тут бас ложится.

Венявский усмехнулся, взял скрипку, и репетиция покатилась дальше.

Вечером Венявский выполнил свое слово и отправился по знакомому адресу к Винокурову. Поднявшись по знакомой лестнице, он постучал в дверь квартиры, где жил Роман. Стук вышел громкий, с музыкальной четкостью — три удара костяшками, пауза, еще два. Он и в мелочах держал ритм.

Дверь отворилась почти сразу, но на пороге стояла не горничная и не сам хозяин, а Анна Скородубова — раскрасневшаяся, в выходном платье, но еще не переодетая до конца после улицы: на плечах лежала шаль, сбитая набок. За ее спиной, в глубине прихожей, виднелась Анастасия — та держала в руках несколько свертков, перевязанных бечевкой, и с любопытством выглядывала из-за сестриного плеча.

— Генрик! — Анна явно обрадовалась. — А мы только-только от модистки. Проходите, проходите. Романа, правда, нет — ушел куда-то еще засветло и не возвращался. Но вы проходите, мы вас чаем напоим.

— От модистки — и сразу чай? — усмехнулся Генрик и шагнул в прихожую, попутно сняв шляпу и повесив ее на крючок. — Да вы, я гляжу, героини. Я бы после модистки падал без сил.

Анастасия рассмеялась из глубины коридора:

— Мы и падаем, честно говоря. Но вас не бросим.

Она перехватила свертки поудобнее и скрылась в комнате — видимо, отнести покупки. Анна провела гостя в гостиную, жестом указала на кресло, а сама принялась поправлять шаль и заодно лампу зажигать — в комнате уже сгущались сумерки.

— Вы к Роману по делу или так, с визитом? — спросила она, обернувшись через плечо.

— И так и не так, — ответил Венявский, опускаясь в кресло. — Вообще-то я к нему насчет портрета. Обещал ведь. Вот и пришел выяснить, когда позировать, в какой позе и при каком освещении. Но если честно — не только за этим.

Анна зажгла лампу, села на диван напротив, поправила юбку. В комнате стало уютнее — желтый свет лег на стены, на разложенные на столе бумаги, на стоящий одиноко мольберт в углу. Видно было, что Роман сегодня уже работал с ним. Мысленно девушка лишь посочувствовала парню, что тому прибавится работы, но сейчас надо было уделить внимание гостю. Заодно и время скоротают, пока Романа ждут.

Петербург. Полицейский участок

В полицейский участок Иван Сергеевич явился сразу после службы. Весь день он провел в министерстве с приятным чувством — дело наглого провинциала Винокурова должно скоро вот-вот завершиться в его пользу. Еще утром он мысленно перебирал возможные последствия: высылка из столицы, разрыв помолвки с младшей Скородубовой, позор, а там, глядишь, и Анна поймет, в каком омуте едва не утонула, и обратит внимание на человека достойного. С этими мыслями он поправил воротничок у зеркала в министерской приемной и вышел на улицу в приподнятом настроении.