— Добросовестно, — сказал он наконец и отодвинул бумаги в сторону. — Подобного типа таблицы в департаменте нет, сразу видно — делали сами.

Я поблагодарил за небольшой комплимент, но сразу перешел к делу. Объяснил, что чтобы приступить к следующему этапу своей работы мне все еще не хватает данных. Цифры, которые удалось найти в департаменте, не совсем полны. Нужны дополнительные сведения, и быстро. Я могу составить подробный перечень — что именно требуется. Но время поджимает. Если ждать обычной переписки через губернскую канцелярию, я не успею к сроку, который поставила Великая княгиня. Оставался один выход: телеграмма губернатору Саратова, прямая и срочная.

— Возможно ли отправить ему телеграмму за подписью Ее Императорского Высочества? — с надеждой спросил я Самарина, понимая, сколь нагло это могло прозвучать. Но иного пути я не видел.

Мужчина выслушал меня с тем же спокойным вниманием, с каким читал бумаги. Потом огладил задумчиво свою бороду, расфокусировав взгляд. Пару минут подумал и снова обратил на меня свое внимание.

— Я вас понимаю, — сказал он. — И рациональное зерно в вашем предложении есть. Но дать разрешение на такую телеграмму, как вы должны догадываться, я не могу. Не потому, что не доверяю делу или лично вам. Просто не имею права. Имя Ее Высочества — не мое имя. Я могу только одно: поговорить с ней. Объяснить, в чем необходимость. И если она согласится, тогда и телеграмму подпишет.

Я кивнул. Честно говоря, другого ответа я и не ждал. Все-таки я бы тоже возмутился, если бы кто стал вести переписку от моего имени и без моего на то согласия.

— Долго ли ждать решения? — только и уточнил напоследок.

— Завтра я у нее поутру. После обеда, думаю, уже смогу вам ответить. Ваш перечень с недостающими сведениями я возьму с собой, чтобы показать Ее Высочеству, что именно вам нужно.

На том мы и расстались. Оставив Юрию Федоровичу бумаги, я отправился на выход. Уже в дверях меня догнал голос Самарина:

— Даже если Ее Высочество откажет, не торопитесь из Петербурга уезжать, Роман Сергеевич. В таком разе я по-иному постараюсь добыть для вас эти сведения.

Поблагодарив Самарина, я вышел в коридор и задумался — есть ли у меня какие-то еще дела, или можно уже и домой возвращаться? Тут и вспомнил про свое недавнее желание навестить Федора Михайловича и поговорить с ним о возможности издания кроссворда.

— Значит, нанесем визит и Достоевскому. Думаю, он уже дома должен быть, даже если куда-то уходил.

К дому Достоевского я подошел в начале девятого. На улице уже было темно, а окна его квартиры на втором этаже горели тускло. Потому-то я и решился зайти, понимая, что никого не разбужу. Так оно и оказалось.

Поднявшись по лестнице, я постучал. За дверью сперва было тихо, потом послышались шаги — быстрые, шаркающие. Дверь открылась. Федор Михайлович стоял на пороге в расстегнутом сюртуке, с зажатым в пальцах пером, и смотрел на меня с откровенным недоумением. Секунду он молчал, потом оглянулся через плечо в глубину квартиры, словно там могло прятаться объяснение моего прихода, и снова повернулся ко мне.

— Роман Сергеевич? — спросил он так, будто не верил глазам. — Что-нибудь случилось?

И тут же, не дав мне ответить, понизил голос:

— Вас не ищут? Из-за знакомства со мной не вышло ли чего?

Я поспешил его успокоить.

— Нет, не ищут, Федор Михайлович, будьте спокойны. Пришел я по делу совсем иного рода.

Он облегченно выдохнул и отступил вглубь прихожей, приглашая войти. Мы прошли в кабинет, и там уже, расположившись на стульях, я перешел к делу. Вынул из папки листок и положил перед ним.

— Хочу показать вам новый вид текстовой игры, Федор Михайлович. Я назвал ее крестословицей.

Достоевский с любопытством покосился на бумагу. Взял листок, поднес к свече. Несколько секунд разглядывал молча. Потом хмыкнул и чуть склонил голову набок — так, как делал, когда что-то его занимало.

— Крестословица, — повторил он с расстановкой. — Стало быть, свое, русское название.

— Именно. Чтобы не дразнить гусей и не кормить иностранными словечками тех, кому они поперек горла.

Он усмехнулся краешком губ, но ничего не сказал. Я понял, что название принято. Теперь он читал определения, пробегал глазами по клеткам, иногда возвращался к началу. Наконец поднял взгляд.

— Занимательно. И, надо признать, неглупо. В газетах такое, пожалуй, прижилось бы.

Я почувствовал, как внутри поднимается уверенность и поспешил спросить, возможно ли запатентовать эту идею. Но Достоевский тут же остудил мой пыл.

— Авторских прав на эту игру вам получить не удастся, — сказал он тихо и покачал головой. — Не существует механизма. Есть право на текст — на конкретную рукопись, на статью, на книгу. А на идею, на замысел, — он развел руками, — увы. Привилегия на изобретение защищает устройство, механизм, вещь, которую можно потрогать. У вас же — игра ума. Будь у вас рукопись целого сборника таких крестословиц — тогда другое дело, тогда это сочинение, и оно под охраной. А одна сетка с вопросами — увы, Роман Сергеевич. Никакой суд не признает за вами исключительного права.

И тут облом! Что-то не везет мне с патентами в последнее время. Я помолчал. Хотя чего-то подобного стоило ожидать. Патентное право сейчас только формируется, как полноценная отрасль. Это стоило предвидеть после разговоров со стряпчими и инженерами. Но все же жаль было слышать это подтверждение из уст человека, разбирающегося в издательских делах куда лучше меня. Впрочем, сожаление длилось недолго. Я ведь не только за патентом пришел.

— Пусть так, — сказал я. — Но саму крестословицу я все равно хочу опубликовать. Пусть увидят, пусть попробуют. А там — будь что будет. Помогите мне, Федор Михайлович. Либо отнесите этот листок в знакомое издательство и скажите, что вещь стоящая. Либо сведите меня с издателем — я сам покажу и объясню. Только просьба — пусть будет приписка, что эта игра придумана мной. Пусть сейчас нет механизмов, позволяющих оформить привилегию, но если в будущем они появятся, то эта приписка поможет мне доказать, что я — автор идеи.

Достоевский ответил не сразу. Чуть подумал, потер переносицу, оставив на ней крохотное чернильное пятнышко — видно, и до моего прихода перо из рук не выпускал. Наконец кивнул.

— Я сведу вас с издателем. С Николаем Алексеевичем Некрасовым или с кем-то из его людей — они до игр и загадок охочи. Приходить с вами самому мне сподручнее, чем заочно объяснять, что это за зверь такой — крестословица. Я черкну записку, узнаю, когда удобно, и дам вам знать.

Некрасов? Уж не один ли из знаменитых писателей, чьи произведения будут школьники учить в будущем? Я напряг память, пытаясь выудить из нее — что я помню о Некрасове. Единственное, что пришло в голову — сказка-повесть «Дед Мазай и зайцы». Это если я не путаю ничего. Но будет интересно познакомиться с таким человеком.

Так что поблагодарил Федора Михайловича я вполне искренне. Он махнул рукой — дескать, пустое, и вернул мне листок. Мы попрощались у дверей. Уже на лестнице я услышал, как он снова зашаркал к столу — вернулся к рукописи, которую прервал мой стук. Вечер у него теперь длинный, писать он будет, пожалуй, до глубокой ночи.

Я спустился на улицу, где уже зажглись фонари. Вот теперь — точно домой пора. Аня с Настей небось меня и потерять уже успели.

Петербург. Квартира Венявского

Днем в небольшой гостиной дома, где жил Генрик Иосифович, стоял рабочий гул. Скрипач сидел у окна, пристроив инструмент на колене, и канифолил смычок — движения были машинальные, привычные, но взгляд то и дело возвращался к Мусоргскому. Модест расхаживал по комнате с листком в руке, останавливался, вчитывался, потом снова начинал ходить.