Поместье Винокуровых

Телеграмму принесли после обеда. Сергей Александрович как раз просматривал расходы по фуражу — в этом году сена собрали меньше, и он хмурился, подбивая итог. Евдокия зашла после стука и разрешающего окрика помещика войти. Оставила на подносе сложенный бланк и тут же вышла, чтобы не тревожить барина.

Через минуту в кабинет без стука зашла Ольга Алексеевна.

— Евдокия сказала, что пришла телеграмма из Петербурга, — пояснила она свое появление.

— Да, если хочешь, можешь сама прочитать, — протянул Сергей Александрович супруге бланк.

Пальцы у нее дрогнули, когда она разворачивала бумагу. Но, взяв себя в руки, она не стала спешить — развернула аккуратно, разгладила сгиб и только потом прочла. Лицо ее сперва осветилось, потом губы чуть сжались, и она передала телеграмму мужу через стол.

— Жив, — сказала она. — И здоров. Слава богу.

Сергей Александрович отложил отчеты и взял бумагу. Прочел раз, потом еще раз — молча, шевеля усами. Сын писал бережно, без лишних знаков: «Жив, здоров, задерживаюсь в Петербурге на два месяца, подробности письмом». Десять слов, и все — вровень, как по линейке. Телеграф не располагал к долгим излияниям, но все же можно было добавить хоть слово о том, по какой причине задержка. Роман не добавил. И это означало, что дело серьезное.

— Два месяца, — произнес Сергей Александрович и отодвинул отчеты в сторону. — Я полагал, он вернется к Рождеству, самое большее — сразу после Нового года.

Ольга Алексеевна промокнула глаза платком и тут же сердито сунула его в рукав, словно сердясь на себя за слабость. Села в кресло у окна. За окном Корней о чем-то переругивался с Митрофаном, но ей было не до раздора слуг.

— Что могло случиться? — спросила она. — С ним точно все в порядке?

— Он пишет: «жив, здоров», — постучал пальцем по бланку помещик. — В телеграфную строку лжи не кладут — она денег стоит, — спокойно заметил Сергей Александрович. — Значит, задержка не по болезни. Вероятно, решил задержаться из-за проблем с патентом или контр-адмиралу нужен стал. А может, Анастасия его уговорила — когда еще они потом в столицу попадут?

Ольга Алексеевна поморщилась. Если правдиво последнее предположение мужа, то к будущей невестке любви со стороны женщины это не добавит. Впрочем, сейчас тревога за сына пересиливала все.

— Значит, надо ждать письма, — сказала она. — Когда придет — тогда и узнаем.

— Придет не раньше чем через три недели, — пожал плечами Сергей Александрович. — А может и поболее ждать придется. Почта из Петербурга идет долго, на станциях перекладывают мешки без большой охоты, сама знаешь.

Он подошел к жене и положил руку ей на плечо. Ольга Алексеевна подняла на мужа глаза, и он вдруг заметил, что прическа у нее другая — выше и мягче прежнего. Но ничего не сказал об этом, лишь одобрительно кивнув — коротко, без слов.

Вечером помещица еще раз перечитала телеграмму, уже одна, при лампе. Бумага успела нагреться от пальцев, чернильные буквы чуть расплылись по краям. «Подробности письмом». Ольга Алексеевна вздохнула и положила бланк в шкатулку, где хранила самые важные бумаги — купчую на именье, метрику Романа и его же детский рисунок углем: дом с трубой и смешную лошадь о трех ногах. Сверху легла телеграмма. Теперь оставалось только ждать.

Сергей Александрович, проходя мимо гостиной, заметил, что дверь шкатулки приоткрыта, но ничего не сказал. Он сам дважды за вечер подходил к столу, где лежали отчеты и счета, и каждый раз взгляд его упирался не в цифры, а в пустую подставку для писем.

Царицын

Телеграмму Волошину доставили под вечер, когда он вернулся из порта и еще не успел сменить мундир. Рассыльный мальчишка подал бланк прямо у калитки. Емельян Савватеевич развернул его тут же, стоя на ветру, и первые строки заставили его расправить плечи.

«Песня Петропавловск имела успех в салоне Великой княгини Елены Павловны». Он перечел эту строку дважды и хмыкнул в усы. Значит, столичная публика услышала ту самую вещь, о подвиге его порта во времена Крымской войны. И Роман не просто спел ее где-то в офицерском столичном собрании, а вынес в салон к самой Великой княгине. Это становилось уже не только чисто флотской песней — это признание.

Волошин вошел в дом в приподнятом настроении, положил телеграмму на стол, налил себе рюмку водки, раздумывая, как рассказать об этом событии сослуживцам, и только после этого прочел вторую половину.

Настроение испортилось сразу. Роман писал, что в Петербурге объявился некто, кто пытается обвинить его в удержании двух девиц Скородубовых при себе чуть ли не силой. И что для опровержения нужны показания той самой цыганки-гадалки, которая нагадала сестрам беду. Волошину следовало взять участкового пристава и наведаться к гадалке для официального опроса.

Емельян Савватеевич отставил рюмку и шумно выдохнул. Он уважал Романа Сергеевича не по возрасту, а по поступкам — юноша вел себя с достоинством, каких от иных полковников не дождешься. А тут какие-то столичные прохвосты смеют плести козни за его спиной. Офицер со злостью отдернул обшлаг и тут же решил — к полицмейстеру. Не к приставу. Сразу к Шаповалову.

В участок он вошел без доклада, чем застал Терентия Павловича за графинчиком. Полицмейстер сидел в расстегнутом мундире, одутловатое лицо лоснилось. При виде офицера он поспешно застегнул ворот и попытался изобразить деловитость.

— Чем обязан, Емельян Савватеевич?

Волошин положил телеграмму перед ним и коротко изложил суть. Шаповалов слушал, кивал, потом поднял ладони, будто отгораживаясь от возможных неприятностей.

— Был запрос, — быстро заговорил он, желая поскорее отделаться от нежданного посетителя. — Да, из Петербурга. Относительно Винокурова и тех девиц. Мы проверили. Девушки при нем добровольно, подозрений никаких. Цыганку опрашивали, она показала — предсказание давала, но Винокуров к обману не понуждал. Все задокументировано. Я уже и ответ в столицу дал.

— И что в ответе? — насторожился Волошин.

— Что нет смысла открывать дело, как и беспокоиться не о чем. Юноша чист.

— Благодарю вас, что честно несете службу, — коротко кивнул офицер.

Затем извинился за вторжение, постепенно успокаиваясь. Гнев от полученной вести еще полностью не улегся, но сменился спокойной уверенностью. Забрав телеграмму, Волошин вышел, оставив полицмейстера допивать в одиночестве.

Дома он сел писать ответ. Телеграфный бланк брал с тем же чувством, с каким берут оружие — коротко, без лишних движений. Вписал: «Полицмейстер подтвердил. Дело закрыто, гадалка опрошена, показания получены, беспокоиться не о чем. Рад успеху Петропавловска». После чего вышел на улицу и отправился на станцию. Неизвестно, что еще предпримет недоброжелатель Романа, а потому медлить с ответом нельзя.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось не с кофе, а с принесенного Тихоном письма.

— Вам еще по ночи его доставили, но я уж не стал вас будить, — сказал парень, протягивая мне конверт.

Вышедшая на звуки из коридора Анна, сонно потянулась в своей ночнушке, заставив слугу судорожно вздохнуть от вида проступившей сквозь ткань груди. Заметив это, девушка ойкнула и умчалась обратно. Из спальни она вышла спустя четверть часа уже вместе с сестрой. Анастасия села на диван, подобрав под себя ногу — в домашней обстановке она позволяла себе эту вольность, хотя на людях держала спину как выпускница института благородных девиц. О своем вчерашнем походе поделиться подробно девушки не успели, а уж очень хотелось. Это было видно по их возбужденным лицам. И сейчас, отдохнув и выспавшись, Настя принялась рассказывать подробности их визита к портнихе.