Венявский галантно поклонился, щелкнув каблуками. Мусоргский при появлении сестер обернулся от окна, а сейчас шагнул к девушкам и поцеловал каждой руку — чуть рассеянно, но вполне учтиво. Анна сдержанно улыбнулась, а Анастасия покраснела.

— Чем завершился ваш поход? — спросил я барышень, пока Модест вновь не принялся меня уговаривать создать совместный шедевр.

— Ох, Роман, нам очень повезло! — заговорила Анна. Поход пошел ей на пользу и о Милашине она не вспоминала. — Мы нашли швею, у которой есть машинка, как у Маргариты Игоревны! Она посмотрела твои эскизы и сказала, что возьмется. Через два дня обещала первое платье.

— Через два дня? — удивился я. — Это быстро.

— Быстро, но недешево, — вздохнула Анастасия. — Нужна предоплата за работу и ткани. Мы… в общем, мы сказали, что завтра занесем.

— Сколько? — спросил я, проходя к портфелю, где лежал мой бумажник.

— Тридцать рублей, — произнесла она виновато. — Это на все, включая кружева. Анна выбрала себе бельгийские, а я — вологодские. Они скромнее и… дешевле.

Я отсчитал бумажки, протянул Анастасии. Она спрятала их в ридикюль, сжала мою руку на секунду.

Венявский, наблюдавший эту сцену, заметил:

— Сударыни, надеюсь, в новых платьях вы окажете нам честь и посетите один из музыкальных вечеров. Я еще доработал мой подарок от Романа и вскоре премьера — при участии вашего покорного слуги, барабанов и духовых инструментов.

— И Романа, — добавил Мусоргский, оживившись и с уже большим интересом осматривая девушек, в том числе и Настю. — Он ведь автор основной темы. Прошу не отказывать в такой малости.

Она перевела взгляд на меня, потом на гостей и тихо сказала:

— Господа, я должна заметить, что мы с Романом Сергеевичем помолвлены. Но на музыкальный вечер — с удовольствием.

Мусоргский крякнул с некоторой досадой, Венявский же и так это знал, но чтобы не ставить друга в неловкое положение, перевел разговор на погоду. Анна, почувствовав возникшую неловкость, спросила, не желают ли господа еще кофе. Все согласились. Пока ходили за чашками, Мусоргский вновь повернулся ко мне.

— Так я не договорил, Роман Сергеевич. Соавторство. Только без спешки. Придете ко мне завтра? Часиков в шесть? Я вам покажу наброски «Бориса», вы скажете свое мнение. Никаких обязательств, просто разговор.

Я вздохнул. Он был упрям, как бык, и добродушен, как медведь. Отказать напрямую означало бы обидеть его до глубины души, а ссориться мне совсем не хотелось.

— Модест Петрович, я ценю ваше предложение. Но давайте договоримся так: я приду, послушаю, выскажу частное мнение — и только. Без подписания бумаг, без совместных проектов. Музыка не моя стезя, вы должны это понять.

— Да почему⁈ — он всплеснул руками, едва не задев лампу. — Талант же пропадает!

— Потому что мое «творчество» — это милость случая, а не труд, — отрезал я. — И строить на нем что-то серьезное я не стану.

Анна, вернувшаяся с кофейником, перебила нас:

— Модест Петрович, Генрик, а вы слышали «Собирателя легенд»? Роман Сергеевич нам пел ее еще дома. Там дуэт — мужской и женский голос. Может, нам с Романом Сергеевичем спеть, а вы скажете, что́ с этим можно сделать? В прошлый раз аккомпанемент был только гитарный, но если подумать об оркестре…

С одной стороны я был благодарен Ане, что она перевела тему, а с другой — она же «подкинула дровишек» в топку любопытства и нездорового ажиотажа ко мне у Мусоргского.

Как я и боялся, Модест замер на миг. Все его раздражение мгновенно улетучилось, уступив место тому самому живейшему любопытству.

— «Собиратель легенд»? Что за песня? — спросил он, уставившись на Анну.

— Совсем не похожа на романс, — сказала она. — Рифма другая, рисунок куплета — как баллада, но без припевного надрыва. Я записала слова, чтобы не забыть.

Она быстро отошла к секретеру, достала листок, протянула Мусоргскому. Тот пробежал глазами, шевеля губами.

— Любопытно… — пробормотал он. — Генрик, ты посмотри: строки ломаные, размер скачет. Тут нужен аккомпанемент не гитарный, а… виолончель, пожалуй, и флейта. Или кларнет. Барабанов не надо — тут тишина нужна вначале. Спойте, прошу.

Я посмотрел на Анну. Она едва заметно кивнула. Деваться некуда. Отставив кофейную чашку, я подошел к окну. Анна встала напротив, чуть склонив голову к плечу — она всегда так делала перед тем, как запеть, будто прислушивалась к чему-то внутри. В комнате стало тихо; даже Мусоргский перестал шевелить губами, читая записанный Анной текст.

— Без гитары, — поставил я условие. — Только голоса. Инструменты после.

Венявский откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Мусоргский сел на стул и подался вперед, уперев локти в колени. Я взял первую ноту — ниже, чем обычно, так выходило глубже. Анна вступила следом, и ее сопрано поднялось над моим баритоном, как свет поднимается над водой. Песня дышала сама; я вел рассказ о собирателе, что идет по ночной дороге и подбирает в мешок не вещи — чужие судьбы — а Анна отвечала голосом тех судеб, коротко, с жестковатой прямотой, без украшений.

На третьем куплете Венявский закрыл глаза. Мусоргский же, напротив, впился взглядом в мои губы и начал беззвучно отбивать ритм пальцем по колену. Рифма ломалась, строчка перетекала в строчку без привычного романсового каданса — то ускорялась, то вдруг замирала на полуслове. Мы с Анной спели последний куплет почти шепотом; она умолкла первой, я выдержал паузу и закончил один, без поддержки. Звук ушел в потолок.

Тишина вернулась и стояла несколько секунд. Потом Мусоргский выдохнул и хлопнул себя по коленям.

— Черт знает что, — сказал он без улыбки. — То есть… прошу простить. Но это же не романс и не баллада. Это…

— Не укладывается? — спросила Анастасия.

— Не укладывается, — согласился он. — Но укладывать и не надо. Генрик, ты слышал переход в середине? Там, где мужская партия уходит вниз, а женская резко вверх? Это же чистая кварта, но подана как народный распев.

— Слышал, — отозвался Венявский. — Менестрель, бродячий музыкант. Отсюда и ритм — как шаги по дороге. Если вводить инструменты, то начинать надо с малого барабана, мягкого, глухого, без дроби. И флейта. Никаких струнных в первой половине — они перебьют голосовой рисунок.

— Виолончель во второй половине, — подхватил Мусоргский. — Когда судьбы начинают говорить громче. И кларнет на подпевках, совсем тихо. А финал — без ничего. Как вы сейчас и закончили.

Он встал, прошелся по комнате и вдруг остановился перед Анной.

— Сударыня, где вы взяли эту песню?

— Роман Сергеевич сочинил, — напомнила она молодому композитору. — Еще до Петербурга.

Мусоргский повернулся ко мне. На его лице читалось выражение, которое я уже видел у него раньше: смесь досады и восторга от того, что кто-то додумался раньше.

— Я вам уже говорил и повторю: талант. Но теперь добавлю — вы еще и невежда, Роман Сергеевич, прости господи. С таким слухом, с таким чувством слова — и говорите, что музыка не ваша стезя. Это как если бы человек, открывший новый тип паруса, заявил, что море ему безразлично.

— Каждому свое, — сказал я.

— Ладно, — он махнул рукой. — Я ухожу. Иначе сейчас снова начну уговаривать вас на соавторство. А вы упрямы, как бык, честное слово.

Венявский поднялся следом. В дверях Мусоргский обернулся, сунул Анин листок в карман и, заметив мой взгляд, кивнул:

— Верну. Только перепишу — и верну. И завтра в шесть все-таки жду. Просто послушать «Бориса». Без обязательств. Обещаю не приставать с уговорами… первые полчаса.

Он улыбнулся в усы, кивнул девушкам и вышел. Венявский пожал плечами, улыбнулся Анастасии и Анне, щелкнул каблуками и прикрыл за собой дверь.

Аня опустилась на диван и шумно выдохнула. Не ожидала она, что ей придется сегодня петь. Настя посмотрела на сестру, слегка улыбнувшись, подошла ко мне и обняла. Просто так, зарывшись носом мне в грудь. Обе девушки устали и сейчас хотели только тишины и покоя. За окном уже наступала ночь, а завтра предстоял еще один трудный день.