— Вы не могли слышать всего вечера.

— Я сидела рядом.

— Вы выходили.

— Один раз, на кухню. Дверь оставалась открытой. Потом ещё звонила из прихожей дежурному по наркомату, чтобы записать номер управления. Разговор о молодых специалистах был до звонка.

Коробов отметил это и спросил, кто ещё находился за столом. Дора перечислила присутствовавших, указала, кто уехал раньше полуночи и кто мог слышать отдельные части разговора. Она не пыталась заполнить пробелы. Когда не помнила, говорила: «Не помню». Когда слышала только конец фразы, так и уточняла.

От этого её рассказ становился убедительнее гладких показаний Шумяцкого.

— Товарищ Гинзбург, — сказал Коробов, — вы тогда работали секретарём Брежнева?

— Да.

— Состояли с ним в личных отношениях?

— Нет.

— Но поехать на дачу согласились, потому что хотели его видеть.

— Да. Более того, я была инициатором поездки.

— Зачем?

Дора запнулась.

— Леонид Ильич очень уставал на работе. Мне казалось, ему нужно отдохнуть.

— Вы очень сочувствуете бывшему начальнику… Следовательно, могли быть заинтересованы в его защите.

Дора посмотрела сначала на следователя, потом на меня.

— Не совсем. Еще я исполняла служебные обязанности.

— То есть?

Она, наконец, положила на стол папку и раскрыла ее.

— Я поступила в секретариат товарища Брежнева по указанию товарища Ягоды. К тому времени я уже несколько лет служила в 4-м отделе ГУНГБ НКВД.

Повисло молчание. Сказать, что я был удивлен — это ничего не сказать.

— На следующий рабочий день после дачи я составила служебную записку по требованиям товарища Молчанова, возглавлявшего отдел. Там перечислены все разговоры Леонида Ильича. Записка прошла через секретариат Наркомтяжпрома. На моём экземпляре есть дата и входящий номер.

Коробов не взял папку сразу.

— Где находился этот экземпляр последние три года?

— В моих рабочих бумагах. Сейчас они хранятся в архиве. Я попросила выдать мне заверенную копию, когда получила повестку.

— Кто знал, зачем она вам?

— Начальник архива и сотрудник, оформлявший выдачу. Причину я указала письменно.

Следователь просмотрел копию. Затем передал её секретарю и распорядился немедленно запросить регистрационный журнал, подлинник записки и все резолюции по ней. Для проверки требовалось установить не только дату документа, но и то, не вносились ли в него поздние исправления.

Шумяцкий вытянул шею, пытаясь разглядеть лист.

— Эта записка ничего не доказывает. Антиправительственные высказывания туда, возможно, не заносили.

— Она доказывает предмет встречи, — возразил я.

Коробов остановил меня жестом.

— На вопросы пока отвечает свидетельница. Товарищ Гинзбург, в записке отражён спор о старом руководстве?

— Здесь сказано: «Предложено заменить руководителей производств, не освоивших ранее закупленные линии, специалистами, способными принять оборудование под личную ответственность». Ни о партии, ни о правительстве там нет ни слова.

— Кто продиктовал эту формулировку?

— Никто. Я составила записку сама по своим заметкам. Леонид Ильич её не видел.

— Почему?

— Потому что вскоре я перестала у него работать.

Последнюю фразу она произнесла ровно, как предыдущие. Только теперь я заметил, что ремешок папки оставил на её ладони красную полосу.

Коробов вернулся к Шумяцкому:

— Подтверждаете, что Брежнев произнёс фамилию Сталина в связи с необходимостью сменить руководство страны?

— Он мог не произносить фамилию. Смысл был понятен.

— Вам он был понятен тогда или стал понятен позднее?

Борис Захарович оглянулся на Дору.

— Тогда разговор казался хозяйственным. После последующих событий многое пришлось оценить заново.

— То есть точные антисталинские высказывания вы восстановили задним числом?

— Я восстановил политический смысл.

— Вопрос был о словах.

Шумяцкий промолчал.

Коробов продиктовал секретарю дополнение к протоколу: свидетель не подтверждает прямого упоминания Сталина и признаёт, что политическое толкование разговора сложилось позднее. Затем велел Доре прочесть запись целиком.

Она читала медленно, исправила два слова и потребовала добавить, что не может поручиться за тот короткий отрезок, когда звонила из прихожей. Коробов внёс уточнение без спора.

— С Брежневым до окончания проверки не встречаться, — сказал он. — Содержание допроса никому не сообщать. После получения архивного подлинника вас могут вызвать снова.

Дора подписала протокол и поднялась. Поблагодарить её я не мог: любое слово тут же получило бы место в деле. У двери она всё-таки посмотрела на меня.

Трудно передать весь спектр эмоций, что поднял во мне ее взгляд. И воспоминания о прошлом, и гордость отвергнутой женщины, и тихая грусть о несбыточном.

Это длилось мгновение, показавшееся мне вечностью. Едва заметно кивнув мне, Дора вышла.

Коробов с шумным хлопком закрыл папку.

— Точные высказывания товарища Шумяцкого подтверждения не получили. После проверки записки этот эпизод может быть исключён из обвинения либо оставлен в материалах как характеристика ваших разговоров. Мера пресечения пока не меняется.

Что же… из дела выпадала якобы произнесенная мною антисталинская речь, но не само подозрение. Все должно решиться в другом месте.

О том, что происходило в Кремле, пока меня после очной ставки везли обратно в Суханово, я узнал уже позднее — сначала от Кирова, потом от Микояна. Оба рассказывали по-разному. Это два совершенно разных человека, но в одном их рассказы совпадали: в тот вечер решали не только мою судьбу.

В кабинете Сталина за длинным столом сидели Киров, Молотов, Каганович, Микоян, Косиор и Андреев. Заседание уже закончилось, секретари унесли папки, однако Иосиф Виссарионович попросил членов Политбюро остаться. Перед ним лежали моё письмо, промежуточное заключение Коробова и ещё один, тонкий, конверт.

— Теперь о Брэжневе, — сказал Сталин. — Я получил от нэго письмо. Нэмного нэобычным способом… ну да дело нэ в этом. Он пишет, что мы имеем дело с английской провокацией.

Каганович удивленно вскинул глаза.

— Ну конечно! Удобное объяснение, товарищ Сталин. Военные заговорщики оказались рядом с ним, Шумяцкий оказался рядом с ним, заграничные явки оказались рядом с ним. Уборевича он отмазывал, аж в Минск ездил. А виноваты англичане.

— Он не пишет, что военного заговора не было, — возразил Киров. — Наоборот, признаёт его. И даже убедил Уборевича дать показания.

Сталин поднял первую страницу.

— Здэсь мысль другая. Что мы, разоблачая заговорщиков, нэвольно льем воду на мэльницу врагу.

Затем он зачитал мое письмо. Иногда задерживался над строкой, иногда пересказывал её своими словами, словно проверял не письмо, а ход чужой мысли.

— Я провэрил слова Брэжнева. Действительно, в ЦИАМ сейчас стоит машина, которая позволяэт делать расшифровки иностранных пэреговоров. И действительно, глава абвера, подсунувший нам эти материалы на Тухачевского и остальных — английская марионэтка. Можно ли доверять документам, составленным профэссиональными лжецами, состоящими на службе других профессиональных лжэцов?

Молотов придвинул к себе заключение Коробова.

— Ну хорошо, пражская папка — фальшивка. А что накопали наши органы? Что подтвердилось проверкой?

Киров раскрыл папку.

— По военной линии ни Уборевич, ни Жуков, ни Конев, ни другие допрошенные не назвали поручения, полученного от Брежнева. Гамарник считал его возможным союзником — это есть. Но публично они очень сильно враждовали. Согласия Брежнева нет. По Шумяцкому точные слова о болтовне про смену руководства страны не подтвердились. Свидетельница Гинзбург в то время уже выполняла обязанности нештатного осведомителяНКВД. Она представила служебную записку, составленную на следующий рабочий день после встречи. Архивный подлинник найден, входящий номер и резолюции подлинные. Речь в записке идёт о кинооборудовании, валюте и замене начальников производств, которые не освоили закупленные линии.