Коробов раскрыл другую папку и начал перечислять основания.

Шумяцкий подтвердил, что я обсуждал необходимость смены руководства и выяснял, кто готов поддержать молодых специалистов. Да, свидетель не смог восстановить точные слова, но от политического смысла показаний не отказался. Пражское донесение называло человека с моими инициалами, занимавшего положение в Центральном Комитете и прикрывавшего военных сторонников. Я располагал людьми в аппарате, армии и за границей. Оставаясь дома, мог через семью или знакомых воздействовать на свидетелей, предупредить участников операции либо уничтожить документы, которые пока не нашло следствие.

— Шумяцкий не подтвердил ни одной фразы из первого протокола, — сказал я. — Он признал, что фамилию Сталина я не называл и сменить власть не предлагал.

— Свидетель уточнил формулировки, но подтвердил содержание разговора.

— Содержание, которое понял позднее.

— Это ваша оценка.

— Вызовите Гинзбург. После её допроса от показаний Шумяцкого ничего не останется.

— Возможно. Но её ещё не допросили!

— Значит, вы оставляете меня в тюрьме потому, что не проверили доступного свидетеля?

— Я оставляю вас под стражей потому, что свидетель подтвердил попытку выяснить отношение присутствующих к смене руководства, а зарубежный источник указал на вашу связь с военной группой. До проверки обоих эпизодов домашний арест не обеспечивает интересов следствия.

— Киров видел пражское донесение?

— Ему доложат вместе с моим постановлением.

— Значит, не видел.

— Решение о мере пресечения принимаю я.

Теперь показания Шумяцкого приобретали настоящий вес. Они позволяли Коробову связать две слабые версии в одну: за границей человек с моими инициалами прикрывал военных, а в Москве я будто бы искал сторонников смены руководства. Этого оказалось достаточно, чтобы оставить меня в тюрьме до тех пор, пока следствие будет проверять само себя.

Коробов подвинул ко мне постановление и чернильницу.

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Он нажал кнопку вызова. Вошли двое конвойных, но Коробов их остановил.

— Подождите его уводить. К подследственному прибыла жена. Введите гражданку Брежневу!

Лиду привели минут через десять. Она выглядела как женщина, проведшая ночь без сна. Тяжело было видеть супругу среди этих казенных стен.

Я поднялся, когда открылась дверь, но конвойный тут же остановил меня:

— Оставайтесь на месте.

Лида вошла одна. Ни сумки, ни свёртка при ней не было: значит, её не предупредили, зачем везут. Она увидела меня, перевела взгляд на конвойного и села по другую сторону стола. Обнять друг друга нам не позволили.

— Дома всё спокойно? — спросил я.

— Нас не трогают. У двери по-прежнему дежурят.

Слово «по-прежнему» она произнесла так, словно речь шла о временной неприятности, которая обязательно кончится. Только пальцы, сцепленные на коленях, побелели от напряжения.

— Дети?

— Ничего не знают. Я сказала, что тебя снова вызвали по работе.

Коробов придвинул к себе блокнот.

— Переходите к вещам.

— Запоминай, — сказал я. — Тёплое бельё, две пары носков, полотенце, мыло, зубной порошок. Одеяло, лучше два, если разрешат принять. Бумагу, конверты…

— Бумага заключённым выдаётся здесь, — перебил Коробов.

— Тогда только вещи. И немного сахару.

— Я запомнила, — сказала Лида. — Передачу примут сегодня?

— После проверки, — ответил следователь. — Что разрешено правилами.

Лида хотела спросить что-то ещё, но посмотрела на Коробова и промолчала. Я знал этот её взгляд: она уже не ждала помощи от человека за столом и рассчитывала только на себя.

— Есть ещё одно поручение, — сказал я. — Помнишь письмо, о котором мы говорили дома?

Она ответила не сразу.

— Помню.

— Передай его Валентине.

— Валентине? Исто…

— Да, ей. Объясни, для кого оно. Она поймёт, что делать.

Лида замерла. В её глазах мелькнуло понимание: прямо сейчас, под взглядом следователя, я поручал ей найти человека из кремлёвской обслуги, обойти наружное наблюдение и передать послание лично Сталину. От этого конверта зависела моя жизнь. И, возможно, её тоже.

Она еще раз посмотрела на меня, затем коротко кивнула.

— Я всё сделаю.

— Время, — предупредил Коробов. Он, наконец, справился со своими протоколами.

Лида поднялась.

— Ты только держись, Лёня.

— Со мной всё в порядке.

Это было почти правдой. Меня не били, более-менее кормили и позволили увидеться с ней. Но за дверью уже ждал конвойный, чтобы отвести в камеру в три шага на шесть.

Лиду вывели. Я слышал её шаги до поворота коридора, затем дежурный закрыл дверь.

Найдёт ли она Валентину? Не приведёт ли наружное наблюдение прямо к Истоминой? И если письмо всё-таки попадёт в Кремль — захочет ли Сталин его прочесть?

Интерлюдия. За день до поездки в Минск.

В Минск я уезжал вечерним поездом. Лида укладывала в чемодан бельё и две свежие рубашки, а я листал бумаги. Предстояло проверить, когда возник проход через болото и кто знал о мелиорации. Настроение было паршивое: где-то глубоко в сознании как будто сидела заноза. После дела Родоса и запроса на мою фамилию простых проверок больше не существовало.

— Насколько уезжаешь? — спросила Лида.

— Дня на три. Если погода позволит пройти весь участок.

Она уложила свитер поверх рубашек и прижала посильнее, освобождая место для костюма.

— Уборевича спасать едешь?

— Ну… Разбираться. Если он готовил выступление или подрывал обороноспособность страны — должен отвечать. Но подозреваю, что это пустые домыслы.

Лида не с первой попытки закрыла чемодан. Костюм явно был лишним, но я уже устал спорить с ней по таким мелочам.

— Леня, а не получится, что ты и сам попадешь под удар?

Я хотел было ответить, но промолчал. Конечно, у меня хорошие отношения с Кировым. Но Сергей Миронович мог остановить одного следователя, следственную бригаду… но не всю машину, бодро и непринужденно превращавшую проверку человека в доказательство его вины.

Пожалуй. она права. И предчувствие это… Надо что-то с этим сделать.

— Лидочка, дай, пожалуйста, бумагу, — сказал я.

Лида принесла несколько листов и села у окна с недошитой детской рубашкой. Первую страницу я смял: получалось оправдание по обвинению, которого мне ещё никто не предъявлял. Сталину требовались факты.

На втором листе я написал:

'Товарищ Сталин!

Мне кажется, я понял, как устроена комбинация вокруг дела военных. Мы имеем дело не только с внутренним заговором, но и с иностранной провокацией, наиболее вероятно — английской.

Тухачевский, Гамарник и их сторонники действительно говорили о давлении на руководство партии и смене Ворошилова. Не исключаю, что они пошли бы дальше. Однако расстояние между этими разговорами и изменой следствие заполняет показаниями, появившимися после нажима. В первых протоколах нет военного центра, германской связи и многих фамилий. Они возникают позднее, одними словами у разных людей, а главную роль играют так называемые Пражские материалы.

Не секрет, что они появились у Бенеша при посредничестве абвера. Но почему Канарис решил показать их чехословацкому президенту?

Прошу сопоставить с ними расшифровки британской переписки, полученную по линии Коминтерна и обработанную в ЦИАМ. Канариса англичане считают своим источником; материалы против советского командования шли в Прагу через его людей. Более того, судя по радиообмену, британская СИС знала об этой операции. А материалы радиоперехватов ясно доказывают, что Канарис — британский шпион.

Совершенно очевидно, что скандал между Германией и СССР выгоден прежде всего Англии. Если Советский Союз объявит командиров германской агентурой и расстреляет их на основании подброшенных материалов, будущие договорённости Москвы и Берлина будут заранее невозможны. Германия сочтёт столкновение с нами неизбежным, а Англия сможет направить её силу на Восток.