Международное положение тоже изменилось. Границы СССР к лету сорок первого почти совпадали с теми, которые я помнил. Польши не стало, Прибалтика вошла в Союз, граница отодвинулась на запад. Вместе с землёй мы получили новые дороги, население, недостроенные укрепления и сотни километров, которые требовалось защищать. Старую линию частично разоружили, новую не успели завершить. Генштаб получил пространство, но вместе с ним — новую головную боль.

В Берлине знали о наших переменах. Немецкая разведка видела новые самолёты, отмечала танковые заводы, считала соединения и радиостанции. Но выводы делала удобные для себя. Русские, по их мнению, умели копировать технику, но не умели ею пользоваться. Командование ослаблено чистками. Солдат безынициативен. Промышленность неповоротлива. Государство рухнет после нескольких сильных ударов.

Высокомерие немцев соединялось с холодным расчётом: Германия считала нападение обязательным именно потому, что замечала наш рост. Ещё два-три года — и Советский Союз становился противником, которого невозможно сокрушить одной кампанией. Значит, бить следовало сейчас.

Телефон на столе зазвонил, вырывая меня из омута воспоминаний. С замиранием сердца беря трубку, я гадал, какова будет новость, и страшился любого ответа. Если немцы не начали наступления — значит, мои приготовления на 41 год окажутся тщетными, а самая мощная козырная карта — знание даты нападения на СССР — окажется бита. А если они начали… Это означает начало самого кровопролитного конфликта в истории.

Секретарь снял трубку, выслушал и посмотрел на меня.

— Товарищ Брежнев, звонок из Минска. Товарищ Жуков просит соединить его непосредственно с наркомом обороны и Генеральным штабом. На немецкой стороне сняли проволоку. Слышен шум большого количества моторов.

За высокими окнами ночь уже начала сереть. До рассвета оставалось совсем немного.

С содроганием я взял телефонную трубку.

Никогда бы не подумал, что буду с надеждой ожидать начала войны.