Хлопков в этом гвалте не услышал никто. Троцкий сделал ещё полтора шага, будто ничего не случилось, потом остановился и повернул голову — не назад, а вбок, как поворачивают, когда хотят о чём-то спросить, — и сел на бетон.

На причале закричали, громче всех женщина в тёмном. Охранник рванул ствол из-под пиджака и ничего не мог понять, потому что вокруг было триста человек, а стрелявшего не видел никто. Полицейские торопливо оттесняли зевак. Продавец воды бросил бидон и побежал тоже — не от страха, а потому что бежали все.

Судоплатов прошёл ещё десяток шагов в общем потоке, свернул за штабель, опустил портфель в стоявшую там тачку с углём и вышел через грузовые ворота, где уже стоял автомобиль.

К полудню порт закрыли. К часу перекрыли шоссе на Сьюдад-Викторию. К вечеру в Тампико не осталось ни одного отеля, где не проверили бы книгу постояльцев.

Взяли за эти сутки одиннадцать человек: восьмерых испанских эмигрантов, двух матросов и наборщика из местной типографии, который два года назад печатал листовки против правительства. Ни одного из наших среди них не было.

Пере ушёл в ту же ночь рыбацким баркасом на Веракрус, а тот, что стоял с ним у кнехта, уехал поездом четырьмя часами позже. Стрелки разобрали винтовки и утопили их в отстойнике нефтяного терминала; один выбрался на север на третьи сутки, второй одиннадцать дней просидел в доме у местного профсоюзного деятеля, который так и не узнал, кого он у себя приютил.

Судоплатов в час дня был уже в поезде, идущем на север.

Девятого вечером телеграфные агентства дали короткое и противоречивое сообщение: Троцкий ранен, доставлен в городскую больницу Тампико, состояние тяжёлое. Через два часа — скончался. Ещё через сорок минут — что скончался на месте.

Всю ночь я просидел у аппарата и не знал ровным счётом ничего! Жив ли исполнитель, взяли ли кого-нибудь из четверых, наша ли это вообще работа. У человека, которого убили, врагов по обе стороны океана хватило бы на десять причалов.

Подтверждение пришло на третьи сутки: умер, не приходя в сознание.

В моей истории он умирал в августе сорокового, от ледоруба, и до этого дня успевал написать, надиктовать и разослать столько, что под его фамилию в Москве пересажали кучу народа и расстреляли пол-армии.

Три с половиной года я у него отнял! А что из этого выйдет, тогда никто сказать не мог.

Нуэво-Ларедо стоит на самой границе, и половина города живёт тем, что переходит её по два раза в день. Квартиру сняли на третьем этаже, окнами во двор, и в ней никто не жил.

Орлов приехал первым, за сорок минут, — это было в его правилах. Открыл ставни, проверил обе двери, поставил на плиту воду и сел за стол лицом ко входу.

Судоплатов пришёл секунда в секунду, в дорожном, с чемоданом. Чемодан поставил у стены так, чтобы видеть.

— Садитесь, — сказал Орлов. — Долго не будем. Всё, что вы привезли, я забираю сегодня и сегодня же отправляю. Вопрос у меня один, и он не служебный. С вами кто-нибудь говорил обо мне?

— Говорил.

Орлов кивнул, будто ждал именно этого.

— Кто?

— А это важно?

— Мне важно. — Он налил себе воды и не выпил. — Я двадцать лет делаю такую работу и знаю, чем она кончается для тех, кто её делает. У меня в Марселе жена и дочь, у дочери больные лёгкие. У меня есть деньги, до которых Москва не дотянется, и две книжки, по которым мы уедем в любой день. Я эти вещи не прятал! Я их выторговал и подписал у него на глазах. — Он посмотрел Судоплатову в лицо. — И теперь эти же самые бумаги будут читать как доказательство.

— Вероятно.

— Вы молодой человек. Вам сейчас кажется, что разница между мной и вами в том, что я подстраховался, а вы нет. Разницы нет. Через год-другой кто-нибудь так же придёт к вам, и у него будет такое же лицо.

Судоплатов молчал.

— Я не собираюсь бежать, — сказал Орлов. — Я хочу, чтобы вы это передали. Я не назову ни одной фамилии, никогда и никому, а люди, которых я вёл, останутся работать, даже если меня не станет. Передайте слово в слово.

— Передам.

— Вот и хорошо.

На плите зашумела вода. Орлов встал и пошёл её снимать — четыре шага, спиной, единственные за весь разговор, когда он никого не держал в поле зрения.

Судоплатов вынул наган из-под пиджака. Прибор был навёрнут ещё в поезде.

Орлов успел обернуться, не отпуская чайника.

Выстрел был один, в висок, почти в упор, и во дворе его не услышали: там гремела тележка водовоза, и на неё Судоплатов тоже рассчитывал.

Дальше он работал быстро. Свернул прибор и убрал в карман. Присел, вложил наган в ещё тёплую правую ладонь и прижал пальцы к рукояти и к спусковой скобе. Мексиканской полиции неоткуда было знать, из чего именно стрелял русский коммерсант в снятой на неделю квартире.

Пальто Орлова висело на спинке стула, револьвер лежал во внутреннем кармане слева. Судоплатов знал про него два года. Он вынул его и положил себе в чемодан: два ствола на одного покойника — это уже не самоубийство, а вопросы.

Придвинул к столу чемодан с валютой и двумя чужими паспортами. Часть бумаг сжёг в тазу на кухне, остальные оставил на столе — незаконченными, оборванными посреди страницы. Снял с плиты воду.

Через восемь минут он вышел во двор, а ещё через полчаса перешёл мост. Все мексиканские проблемы остались за спиной, а он был уже в США — в стране, где родилась фраза про шерифа и индейцев.

Мексиканские газеты пришли в Валенсию с опозданием на три недели. На первых полосах у всех была одна и та же фотография: причал в Тампико, цепь солдат, тело под полотнищем, из-под которого торчали ботинки, и рассыпанные по бетону причала апельсины.

Судоплатов сидел напротив, положив папку на колени. По ровному тёмному загару было видно, что последние две недели он провёл на палубе.

— Одиннадцать человек взяли в первые сутки, — доложил он. — К концу января отпустили всех. Исполнителей не нашли.

— Свидетели?

— Трое запомнили наших, которые переговаривались по-испански. Один уверяет, что слышал каталонский акцент.

— Ваш портфель нашли?

— Нашли. Угольный склад, шестнадцатого. Грузчики отнесли в полицию.

Я отложил газету.

— И что они обнаружили?

— Маузер «Астра». Номер спилен ещё в Валенсии.

Переводчица принесла текст первых выпусков газет. Мексиканцы объявили оружие испанским, и следствие с облегчением пошло по этому следу. Печать писала о мести фалангистов, которых подобная слава вполне устраивала. Троцкисты кричали, что убийство устроила Москва, однако доказательств у них не набралось ни на строчку.

Уже было известно, что по эмигрантским кругам разошлась ещё одна версия: старик слишком глубоко полез в испанские дела и кому-то в Барселоне перешёл дорогу. Версия легла на подготовленную почву и прижилась за неделю. А из Москвы пришло что товарищ Сталин, выслушав доклад, сказал, что у троцкистов началась своя грызня и что они там передушат друг друга сами. «Пауки в банке» — так и передали, дословно.

Взяв чистый лист, я ещё раз проверил все оставшиеся следы.

— Связь?

— Обрублена. Адреса в Париже и Марселе сожжены, с мексиканскими товарищами контактов больше нет и не будет. Прямой дороги к вам нет, Леонид Ильич. Операция закрыта.

Полминуты я приходил в себя. Бумаг, связывающих меня с исполнителями, не существовало: Орлов мертв, Старинов и Судоплатов будут молчать. Стариноваа видели в Валенсии десятки людей, но для них он был диверсантом, уехавшим на полигон. Судоплатова не встречал никто, кроме меня и Берзина. Полную картину знали только мы трое. О чем догадывался Берзин, я мог только гадать.

Потом постучал шифровальщик и подал бланк. Берзин передавал из Барселоны: захвачена телефонная станция, на улицах появились баррикады.

Я перевернул фотографию изображением вниз. Троцкий второй месяц лежал в мексиканской земле, а созданное им движение только теперь поднималось в Барселоне.