— А кто разберёт, что мы там нашли? — спросил Лебедев. — Мы в шифрах не понимаем ничего.

— Понимающих людей приведу завтра.

Двое подходящих людей у меня были на примете, и обоих дала коминтерновская линия.

Эрнст Ланге, гамбургский математик, до тридцать третьего года преподавал и подрабатывал в страховом обществе актуарными расчётами. Из Германии уходил через Прагу. В Москве его определили в шифровальное хозяйство ОМС, и за три года он изучил европейскую кодовую кухню так, как её знают только люди, которым случалось разбирать собственные провалы. Британскую служебную манеру он выучил отдельно и отзывался о ней с уважением.

Аркадий Векслер, аспирант-математик с мехмата, в шифрах не смыслил, зато считал со скоростью, которой позавидовал бы иной арифмометр и умел разговаривать с инженерами. Пара выходила правильная. Один знал, что искать, второй мог растолковать это реле.

В тот же день я отдельно поговорил с обоими. Рассказал без подробностей, что есть служебная переписка одной иностранной державы. Интерес к ней технический. Работа ночная, добровольная, разговоры о ней запрещены даже между собой, если рядом нет меня. А работать предстоит на новейшем совершено секретном оборудовании, не имеющим аналогов в мире.

Векслер загорелся сразу. К настоящей вычислительной машине его ещё ни разу не подпускали. Ланге слушал молча, потом попросил показать регистрационные журналы. Полчаса он листал их, шевеля губами, и наконец сказал:

— Трафик дипломатический, плотность неровная, и направление всё время одно. Вы ищете определённую переписку, товарищ Брежнев. Хорошо, что не сказали мне, какую.

Молодец! Он сообразил больше, чем я произнёс вслух.

Я представил новичков инженерам как статистиков, которые считают частоты и изучают случайные процессы. Про Лондон и Прагу за этими стенами не знал никто, кроме меня.

Уже за полночь покинув ЦИАМ, я в полном изнеможении отправился домой. Завтра — пленум ЦК, где будет решаться вопрос о старте Большого террора. Успеем ли мы представить контраргументы?

Неизвестно.

Поспать мне удалось часа три. Без четверти девять я уже поднимался по широкой лестнице Сенатского дворца, стараясь не тереть глаза. От недосыпа они саднили, а затылок налился тупой тяжестью.

За столом у входа в зал сотрудник секретариата отыскал мою фамилию в машинописном списке, пододвинул журнал и указал место для подписи. Список был разделён на три части: члены ЦК, кандидаты и приглашённые; моя фамилия значилась в первой. Осознание того, что сегодня я впервые участвую в Пленуме ЦК с правом голоса, заставило меня окончательно проснуться.

Попадавшим сюда впервые Свердловский зал казался неожиданно светлым и высоким. Белоснежные мраморные колонны устремлялись к опоясывавшей его галерее, над которой возвышался купол. Торжественную, почти дворцовую отделку пытались приспособить к партийной работе. Под колоннами теснились ряды столов и стульев, по полу тянулись провода к микрофонам, а на столах лежали папки, блокноты и одинаковые красные карандаши. И хотя заседание ещё не началось, под куполом уже витал сизый табачный дым.

Столы стояли дугами, повторяя очертания зала: в центре размещались члены ЦК, позади — кандидаты, а ещё дальше, у самых стен и дверей, сидели приглашённые — наркомы, их заместители и руководители контрольных органов. Своё место я нашёл по белой картонной табличке:

Член Ц. К. БРЕЖНЕВ Л. И.

Раньше на подобных совещаниях мне приходилось ютиться у стены или в дальнем ряду поближе к выходу, откуда президиум казался единым тёмным массивом, а человека на трибуне было видно лишь со спины. Теперь же, отделенный от возвышения всего несколькими рядами, я отчётливо видел лица, слышал негромкие разговоры и различал раскладываемые на столах бумаги.

В центре длинного стола президиума сидел Сталин. Справа от него — Молотов, Каганович, Ворошилов и Калинин, слева — Киров, Орджоникидзе, Куйбышев, Микоян и Андреев. Прикрывая рот ладонью, Киров что-то негромко говорил Серго; Каганович листал справку, проводя ногтем по строчкам, а Молотов, дважды сверившись с часами, подвинул к себе микрофон. Сталин почти не двигался: перед ним лежала тонкая папка, но смотрел он не в бумаги, а в зал, заставляя невольно выпрямляться тех, на ком задерживался его взгляд.

Зашуршали листы, стукнул отодвигаемый стул, кто-то, торопливо докурив папиросу, раздавил её в пепельнице. Всегдашний технический исполнитель ЦК Молотов открыл заседание, предложив утвердить повестку.

— Есть возражения?

Возражений не оказалось.

— Кто за, прошу поднять руки.

Зал вскинул руки почти одновременно; с непривычки на мгновение запоздав, я тоже проголосовал. Привычно оглядев ряды, сотрудники секретариата переглянулись, и Молотов, дежурно спросив о противниках и воздержавшихся, объявил:

— Принимается единогласно.

Вот и всё. Состоялось моё первое голосование в качестве члена ЦК!

Начали с промышленности, однако не в привычном русле: разговор свернул не на тонны и кубометры, а сразу на вредителей и диверсантов, из-за которых страна недополучает эти самые тонны и миллиарды. Молотов с жаром доложил о действовавшей на Уралвагонстрое годами троцкистской группе. Руководивший строительством Марьясин уже признался в сознательном затягивании работ, ошибочном проектировании и распылении средств, а секретарь парткома Шалико Окуджава, как утверждалось, прикрывал вредителей партбилетом, обеспечивая им политическую защиту.

Выезжавшая в Нижний Тагил комиссия Наркомтяжпрома вредительства почти не обнаружила, но, пока составлялось заключение, Марьясин успел дать новые показания.

— Получается странная вещь, товарищи, — сказал Молотов. — Вредитель признаётся, что вредил, а наши проверяющие утверждают, что ничего существенного не произошло.

По залу прокатился недовольный гул. Попросив слова с места, один из работников Наркомтяжпрома попытался объяснить, что комиссия рассматривала лишь техническую сторону дела, выявив задержки проектирования, несогласованность поставок и ошибки при монтаже.

— Ошибки? — переспросил Каганович. Человек замолчал.

— Ошибки бывают у того, кто работает, — чеканя слова, продолжил Каганович, — но когда ему на них укажут, он их поправляет. А когда одни и те же ошибки годами помогают врагу, это, товарищи, называется иначе!

Раздались аплодисменты. С места больше не возражали.

Раскрыв справку по Уралвагонстрою, я пробежался по срокам, сметам и перечням оборудования. Сами по себе цифры ничего не доказывали: стройка подобного размаха могла сорвать план без всякого заговора. Но теперь, когда за каждой задержкой стояло признание арестованного, техническая справка выглядела жалкой бумажной отговоркой. Признаниям у нас верят.

Каганович меж тем перешел к железным дорогам. Засевшие в НКПС вредители годами проповедовали «теорию предела», утверждая, будто пропускная способность магистралей исчерпана и без полной перестройки узлов нарастить перевозки невозможно. Именно этой теорией, по словам Кагановича, Серебряков, Лившиц и их сообщники прикрывали задержки составов, халатный ремонт паровозов и путаницу с вагонами.

— Турксиб построен вредительски. В проектных институтах — вредители. В журналах по паровозам, вагонам и связи — вредители. А мы всё ещё слушаем оправдания об объективных трудностях!

Кто-то в первых рядах бросил:

— Хватит нам «объективных трудностей»! Пора получать объективные успехи!

Зал засмеялся. Каганович тоже улыбнулся в усы, дождался тишины и добавил:

— Правильно. Особенно если каждая такая трудность заканчивается крушением.

Вслед за центральными докладами начались выступления с мест. Первым поднялся первый секретарь Свердловского обкома Иван Дмитриевич Кабаков — как о нём говорили, настоящий проконсул Урала. Он признал, что областное руководство слишком долго списывало перебои на обычное головотяпство. Когда в день открытия областного съезда Советов в Свердловске внезапно выросли очереди за хлебом, проверка выявила, что планирование и транспорт в Облвнуторге оказались в руках враждебной группы.