Затем Кабаков сообщил о новой находке: в магазинах покупки заворачивали в списанные книги Зиновьева и брошюры Томского, приобретённые торговыми организациями буквально тоннами.

— Кто поручится, что всю её пустили только на обёртку? — риторически спросил он.

В зале засмеялись. Переждав смех, Кабаков заговорил о тресте «Уралмедьруда», где арестованные инженеры уже признались в заведомо неправильной разработке месторождений и подготовке аварий. После этого книги, в которые заворачивали селёдку, перестали казаться забавным казусом, превратившись в часть единого заговора на другом участке.

Выступивший следом владыка Западной Сибири Роберт Индрикович Эйхе не стал говорить о станках и шахтах, но сразу привлек к себе внимание. По его словам, за одиннадцать лет в крае из партии исключили девяносто три тысячи человек, тогда как действующих коммунистов оставалось всего сорок четыре тысячи. По залу прошёл глухой шум: потеря двух третей партийного состава была совершенно вопиющей ситуацией.

— Товарищи, я не утверждаю, что все они враги, — продолжал Эйхе. — Но среди них имеются люди, которые вовсю сочувствовали Троцкому, получили политический опыт в партии, и теперь могут использовать его против нас!

Невольно скользнув взглядом по сидевшему через проход главе Дальневосточного крайкома Варейкису, я заметил, как тот, положив на колени собственный доклад, поспешно правит его карандашом. Под жирной чертой исчезало слово «авария», сменяясь «диверсией», к которой Варейкис, немного подумав, приписал: «заранее подготовленная». Оно и понятно: на фоне девяноста трёх тысяч исключённых выходить на трибуну с банальной производственной недоработкой было откровенно неловко.

Следом Косиор рассказывал об Украине. Враг, по его словам, научился прятаться не только в заводоуправлениях: религиозные общины, принимая приветствия Сталину и рассуждая о совместимости веры с социализмом, нагло требовали разрешения на собрания, пряча за показной лояльностью миллионы верующих с неясными настроениями. Дополняя картину Казахстаном, секретарь Казахского ЦК Мирзоян сообщил о паломниках вокруг старой мечети Хазрет-Султан и попытках духовенства устроить крестный ход к Уралу в Гурьеве. Местные партработники, совершенно растерявшись, запрашивали крайком, как совместить борьбу с муллами со свободой совести из новой Конституции.

— Сломать надо было мечеть, — бросил Постышев.

Мирзоян ответил, что её сохраняли как исторический памятник.

— Вот и досохранялись.

На этот раз никто не засмеялся.

К обеду оказалось, что враги у нас везде, а партийные органы оказались совершенно близоруки и их не выявили.

Беда. Конечно, иностранные разведки работали, троцкисты существовали, а людей, готовых пакостить советской власти, хватало и без всяких подсказок из будущего — я сам недавно сталкивался с настоящими заговорами, зная их цену. Настораживало другое: всё происходящее на глазах превращалось в безжалостный маховик масштабной кампании. Ни один оратор не назвал положение контролируемым, никто не сказал, что виновные найдены и можно спокойно работать дальше. Подобный доклад сочли бы не свидетельством порядка, а распиской в политической слепоте. Теперь от каждого нового выступающего зал ждал новых рекордов по количеству обнаруженных вредителей.

С объявлением перерыва тяжёлые двери распахнулись, выпустив людей в коридоры, где кремлёвская анфилада после круглого зала казалась неожиданно тесной. Возле высоких окон тотчас закурили, у чайных столиков сбились плотные кружки; под звон ложек и хлопанье портсигаров кулуарные разговоры зазвучали быстрее и откровеннее.

— На железных дорогах японцы сидят.

— У нас двух директоров взяли. Оба признались.

— Говорят, один из маршалов немцам фронт обещал открыть.

— Не один. Там половина округов повязана.

Возле окна спорили два областных секретаря: высокий, в гимнастёрке с плохо пригнанным воротником, обеими руками держал стакан чая, а второй то и дело воровато оглядывался на дверь.

— У соседей двадцать семь человек вскрыли, — негромко говорил первый.

— А у нас пока шесть. Теперь меня первым спросят, почему так мало.

— Значит, плохо искали?

— Вот и я о том.

Заметив меня, они осеклись, и тот, что сокрушался о шести вскрытых врагах, поспешно ушёл, машинально прихватив стакан с блюдцем. А у колонны уже стоял делегат с раскрытым блокнотом, где была начерчена таблица: слева шли названия областей, в средней графе под заголовком «Вскрыто» значились цифры — шесть, одиннадцать, двадцать семь, — а правая пока оставалась пустой.

Интересное дело… Хотя Москва ещё не спускала норм и не требовала конкретных цифр, области уже вовсю сравнивали результаты. Двадцать семь арестованных становились эталоном бдительности, а шесть — клеймом беспечности. Уже через неделю тот, у кого шесть, вывернется наизнанку, чтобы найти ещё двадцать одного, а лучше — двадцать пять, перегнав соседа; сосед ответит тем же, и остановить это кровавое соцсоревнование будет некому.

я отыскал Возле входа в зал я наткнулся на Кирова. Тот, стоя в стороне от общей толчеи и придерживая локтем папку, с усталым видом курил, но, заметив меня, слегка улыбнулся.

— Ну как тебе первое заседание в новом качестве?

— Хорошо. Только, Сергей Миронович, нехорошая вещь получается.

— Какая именно? Их сегодня много.

— Социалистическое соревнование по врагам народа. Один хвалится, что у него двадцать семь арестованных. Другой переживает, что всего шесть. Завтра второго обвинят в потере бдительности. Что он сделает? Прижмёт своё управление НКВД. И получит ещё двадцать одного. А лучше двадцать пять.

Киров затянулся, но папироса уже погасла. Посмотрев на неё, он бросил окурок в урну.

— Думаешь, до этого дойдёт?

— Уже дошло. Люди сами поняли, что считается хорошей работой.

К нам приближался Микоян в сопровождении невысокого коренастого человека лет сорока пяти. Его тёмные глаза смотрели спокойно, а тяжёлая нижняя челюсть придавала лицу упрямое выражение.

— Леонид, познакомься, — сказал Анастас Иванович. — Ефим Георгиевич Евдокимов. Сейчас он на партийной работе, а прежде много лет служил в органах. Если хочешь понять, как там готовят большие дела, лучшего собеседника не найдёшь.

Мы пожали руки. Ладонь у Евдокимова оказалась широкой и сухой.

— О чём спорите? — улыбаясь, спросил Микоян.

— О количестве врагов, — ответил Киров. — Леонид считает, что области скоро начнут соревноваться, кто больше посадит.

Евдокимов не удивился.

— Начнут. Я и сам такую работу ставил. Если управлению прикажут найти сто человек, оно найдёт сто. Прикажут двести — найдёт двести.

— Даже если их нет? — Кто-нибудь всегда есть. Бывший троцкист, исключённый из партии, человек с родственниками за границей… Сначала возьмут таких. Потом пойдут сослуживцы и знакомые арестованных.

Он говорил негромко, спокойным тоном, однако проходившие мимо делегаты предпочитали возле нас не задерживаться.

— Человек найдётся под цифру, — продолжил Евдокимов, — а арестованный рано или поздно назовёт сообщников. Через месяц управление доложит уже не о сотне отдельных врагов, а о пяти организациях. Не выполнил задание — покрываешь врагов. Перевыполнил — проявил бдительность.

— Эйхе, — негромко произнёс Микоян.

— Кабаков устроен так же. Да почти везде одинаково. Я не говорю, что они сядут и решат выдумать дело. Им достаточно потребовать результат.

Донёсшийся из зала звонок заставил делегатов потянуться к дверям. Идя на сове место, я думал о том что Евдокимов мне понравился, Не как человек, — мы были слишком мало знакомы для таких оценок. Но он хорошо знал систему органов, и явно не питал иллюзий.

После перерыва там стало просторнее: приглашённых работников наркоматов попросили выйти, двери закрыли, оставив у входа двоих сотрудников охраны, а по рядам разнесли новый проект постановления под грифом «Совершенно секретно». Вышедший с докладом Агранов сразу предупредил, что речь идёт о плане арестов.