— Центр должен знать, каким контингентом располагает каждая область. Бывшие белые офицеры, кулаки, эсеры, исключённые оппозиционеры, лица с подозрительными заграничными связями. Сейчас один начальник считает опасным каждого исключённого из партии, другой годами не замечает явного врага. Нужна единая мера.

Предлагалось провести учёт, установить примерную численность контрреволюционного элемента и обязать управления НКВД регулярно отчитываться о проделанной работе. Само слово «арест» в проекте почти не встречалось, заменённое обтекаемыми «разработкой», «очисткой» и «оперативными мероприятиями».

— Это не обязательная цифра, — повторил Агранов. — Скорее ориентир для наших органов на местах.

Первым его поддержал Эйхе.

— У нас край большой: ссыльных много, бывших кулаков много. Без учёта мы не знаем, где настоящий очаг вредителей, а где начальник управления прикрывает собственную слабость. Кабаков добавил, что в промышленной области без общей меры невозможно сравнивать работу городских отделов, ведь пока один вскрывает организацию, другой месяцами возится с одиночным вредителем, считая задачу выполненной.

Ещё несколько секретарей высказались в том же духе, упирая на ответственность, управляемость и защиту местных руководителей: если цифра спустится из Москвы, никто не упрекнёт область в раздувании дел или, напротив, в потере бдительности.

Тут я попросил слово.

— Товарищи, давайте подумаем, как это все будет выглядеть в деле. Не думаю что товарищ Троцкий засеял нашу страну вредителями с мудрой равномерностью. Вероятно тут или там есть гнездо врагов, но везде они в разном количестве. А теперь представьте что начальник областного или краевого управления НКВД должен будет отчитаться о выполнении. Если Москва напишет, что в области примерно тысяча враждебных элементов, а он найдёт двести, что о нём скажут? Что плохо работает. А значит, он найдёт тысячу!

Кто-то негромко засмеялся.

— И что же здесь плохого? — спросил Эйхе.

— Плохо что под видом борьбы с врагами настоящие враги начнут раскручивать уничтожение честных партийцев, виток за витком. Область, показавшую мало арестов, обвинят в потере бдительности, а ту, что даст много, поставят в пример. Через месяц каждый секретарь потребует от управления НКВД обогнать соседа.

— Вы не доверяете местным партийным организациям? — деланно удивился Эйхе.

Вопрос был поставлен ловко. Несколько человек повернулись ко мне.

— Вы шутите? Мы сейчас обсуждаем выявление врагов среди этих самых местных партийных организаций. С чего бы им доверять? Да и насчет самих органов НКВД я не был бы так уверен. Вы разве забыли дело Ягоды? Вы уверены, что тогда искоренили всех?

Зал зашумел. Кабаков недовольно отодвинул папку.

— Хорошо, вот вы, молодой товарищ из ЦК, против лимитов. Тогда как прикажете оценивать работу органов?

— По раскрытым делам.

— А раскрытое дело без количества бывает?

— Бывает. Один настоящий немецкий агент опаснее ста бывших кулаков, которых собрали ради отчёта.

Шум в зале усилился. Я продолжил, пока меня не перебили:

— Под прикрытием вот этих самых лимитов начнут хватать всех подряд. Признание станет простым способом выполнить план. Настоящие агенты утонут в этой куче, а заводы и армия останутся без людей.

— Выходит, арестовывать никого не надо? — бросил кто-то с заднего ряда.

— Товарищи, план на вредителей — это ненормально. А арестовывать — надо. И арестовывают, и выявляют.

До сих пор Сталин слушал молча, но теперь положил карандаш поперёк папки и поднял голову. Шум в зале моментально стих.

— Хорошо, — сказал он. — Цифры вам не нравятся. Что прэдлагаете вместо цифр?

— Во-первых прекратить замалчивать недостатки. На всех уровнях, в том числе в работе органов следствия. Если у нас где-то проблемы, это надо обсуждать. Именно так все и проявится. Во-вторых, контролировать органы. Если мы даем им чрезвычайные полномочия, надо установить над ними чрезвычайный контроль. Товарищ Киров назначен этим заниматься, но у него нет необходимого аппарата. Надо это исправить.

Вновь поднялся шум. Сталин поднял ладонь, призывая к тишине.

— Словами можно доказать и одно, и другое. Есть факты, что следствие уже подгоняло дело под заранее выбранную вэрсию?

— Законченного примера пока нет.

— Значит, пока у вас лишь предположение.

— Предположение о том, что произойдёт после принятия этого проекта.

— Вы прэдсказывать умеете, — отрезал Сталин. — Мы уже знаем. Но Центральному Комитету нужен факт.

Придвинув к себе проект, он резюмировал:

— Обсуждение отложить. На нэсколько дней. Товарищу Агранову доработать порядок учёта. Товарищу Брежневу — найти пример, о котором он говорит. Не найдёт — примем проект.

Агранов коротко кивнул. Я тоже. Теперь мне предстояло найти один абсолютно липовый эпизод среди тысяч страниц следственных дел. Причём такой, который Агранов не смог бы списать на мою доверчивость или изворотливость обвиняемого.

После заседания Серго Орджоникидзе догнал нас с Кировым в коридоре.

— Леонид, тебе невозможное признание нужно?

— Именно, Григорий Константинович. Желательно с приложением справки, что оно невозможное.

— Тогда спроси у Пятакова, как он в Норвегию летал.

Тут я остановился.

— Какую Норвегию?

— В декабре тридцать пятого года он находился в Берлине и теперь на допросах утверждает, будто оттуда на немецком самолёте слетал к Троцкому: утром вылетел, встретился, получил указания и вернулся.

— За один день?

— Кажется, с ночёвкой. Я читал эти протоколы и так и не понял, кто отпускал его с работы. Пятаков у меня заместителем был, а человек такого уровня не исчезает бесследно — совещания, звонки, встречи, охрана… Даже если он уехал в Германию официально, внутри поездки всё равно остаются документы.

— Он признал полёт?

— Подписал.

— Сам рассказал, или следователь подсказал?

Серго помрачнел.

— Вот это и спроси.

Киров посмотрел на часы.

— Встретиться с ним сегодня сможем?

— Если Агранов разрешит, — заметил Орджоникидзе.

— Агранов разрешит, — пообещал Сергей Миронович. — Только узнает об этом потом.

Во внутреннюю тюрьму НКВД мы приехали поздно вечером. Начальник тюрьмы, встретивший нас у лестницы, вытянулся перед Кировым. Начав сбивчиво объяснять порядок посещений и упомянув разрешение следственного отдела, он попросил подождать.

— Подождём в кабинете, — отрезал Киров. — Пятакова привести туда. Немедленно!

Нас провели в небольшую комнату с крашеными стенами, где на столе стояла лампа под зелёным колпаком, а рядом лежала стопка чистой бумаги. Окно закрывала металлическая решётка; от батареи шёл сухой жар, но по полу ощутимо тянуло холодом. Следователь, принёсший дело, сел у двери.

— Вы свободны, — сказал Киров.

— Сергей Миронович, при допросе обвиняемого должен присутствовать сотрудник…

— Это не допрос. Выйдите.

Следователь вопросительно посмотрел на начальника тюрьмы, но тот поспешно отвёл глаза, и они вышли.

Вскоре ввели Пятакова. Прежде я видел его лишь издали: высокий, худой, в круглых очках, и вид у него был такой будто он вечно куда-то спешил. Сейчас очков на нём не было, под левым глазом желтел сходящий синяк, а нижняя губа треснула. Теперь от былой стремительности не осталось и следа. Он двигался медленно, а когда ему предложили сесть, сперва опёрся ладонью о край стола и лишь потом тяжело опустился на стул.

Серго смотрел на него молча. Пятаков тоже заметил Орджоникидзе, но не поздоровался.

— Воды дать? — спросил Киров.

— Если можно.

Подойдя к двери, я попросил конвоира принести воды. Пятаков взял стакан обеими руками, вода плеснула через край. Теперь уже Киров открыл дверь и велел вызвать врача.

— Я могу отвечать и без доктора, — глухо сказал Пятаков.

— Так положено — казенно ответил я. — Георгий Леонидович, нас интересует ваша поездка в Норвегию. Остальных обвинений пока касаться не будем.