— Нет.

— Блюхер?

— Прислал через курьера письмо. Спрашивал, существует ли у нас общая позиция на случай снятия одного из командующих. Я ответил уклончиво, письмо уничтожил.

Я прошёлся по комнате — два шага до стены и обратно. Хотелось найти формулировку, при которой всё услышанное окажется лишь спором честных командиров с плохим наркомом. Не находилось. Они создали круг, договорились о совместном сопротивлении кадровым решениям и обсуждали момент, когда организованная армия сможет потребовать смены власти. Пусть без разработанного плана, без немецких денег и без троцкистского центра, но черту они всё равно перешли.

— Значит, заговор всё-таки был…

— Это не заговор, Леонид. Мы просто решили действовать сообща!

— На столе Агранова лежит папка документов о том, что вы, с Тухачевским во главе, вступили в контакт с Абвером. А Путна с Примаковым прямо сейчас, скорее всего, уже дают показания против Якира, Тухачевского и вас. Кто ещё знает всё, что вы сейчас рассказали?

— Из живых? Те, кого назвал. Возможно, Примаков слышал часть разговоров.

— Документы, кроме письма Блюхера?

— Черновик общей записки. Если Якир не уничтожил.

— Где его искать?

Он назвал место.

Я открыл дверь. В коридоре уже никого не осталось, только дежурный собирал стаканы со стола.

— Теперь вы повторите всё Кирову. Явитесь лично, собственной персоной, и все подробно расскажите.

— После этого я уже не вернусь в Минск!

— Возможно. Но если вы промолчите, будет еще хуже.

И мы пошли к Кирову.

Едва мы вошли, Киров произнес:

— Вы останьтесь, Леонид Ильич. Раз уж ручаетесь за человека, должны услышать, за кого поручились. Начните с главного, — повернулся он к Уборевичу. — Заговор был?

— Был.

Дальше Киров расспрашивал, Уборевич отвечал. Речь сначала шла об устранении Ворошилова. Высшие командиры считали наркома неспособным подготовить армию к новой войне, составили записку и собирались сообща добиваться смены руководства. Само по себе это ещё не было заговором. Черту они перешли, когда договорились сопротивляться кадровым решениям и начали обсуждать, как поведут себя в момент тяжёлого кризиса.

— Что за кризис? — насторожился Киров.

— Военная неудача. Тухачевский говорил: если руководство доведёт страну до катастрофы, армия останется единственной организованной силой и сможет потребовать перемен.

— Потребовать у кого?

— У Сталина.

— Только нового наркома?

— Сначала — нового руководства армии. Что будет дальше, не определяли.

Уборевич назвал фамилии: Гамарник, Тухачевский и Якир. Еще несколько фамилий Иероним Петрович слышал при разговорах: Егоров, Путна, Примаков, Шмидт. Кто из них уже согласился, а кого лишь считали возможным сторонником, он не знал. Киров несколько раз возвращал его к одному и тому же различию — видел сам или заключил из чужих слов.

— Вам поручали привести части в готовность?

— Нет.

— Передавали условный сигнал, шифр, список надёжных командиров?

— Нет.

— Почему вы промолчали? Почему пришли только сейчас?

— Они были моими товарищами. И потому что надеялся что дальше разговоров не пойдёт.

— Недонесение доказано, — вмешался я. — Он знал, что группа командиров обсуждает совместное сопротивление решениям власти, и скрыл это. Но участие в подготовке выступления пока не доказано. У него не было ни задачи, ни срока, ни частей, которые он обязался вывести.

— Пока, — повторил Киров. — Есть ещё одно дело. Вот, посмотри, что мне Агранов прислал.

Он достал карту Минского укреплённого района. Цепь сооружений тянулась вдоль дорог и сухих высот, обрывалась у широкой штриховки болота и продолжалась севернее. Через промежуток следователь провёл красную стрелу.

По версии следствия, Уборевич сознательно оставил неукреплённый проход во фланге УРа. Когда район проектировали, болото считалось непроходимым. Теперь его осушали, прокладывали каналы и хозяйственные дороги. Через несколько лет противник мог получить готовый коридор в тыл обороне.

— Когда утверждён проект? — спросил я.

— В 1932 году. Минский ур длиной 140 километров, от истока реки Вилия на севере до истока Немана на юге.

Я нахмурился. Уборевич в 32 году уже был главой Белорусского военного округа.

— Если проход оставлен умышленно, я подпишу это первым. Но сначала надо установить, когда он появился.

Киров тут же выписал мне мандат на выездную проверку. В комиссию включались Жуков и Конев. Под будущим заключением должны были стоять три фамилии, и первая из них — моя.

Уже на следующий день мы тряслись в «мягком» поезда Москва-Минск. В купе Жуков развернул карту, прижал пальцем красную стрелу и сказал:

— Я проверю, что там реально пройдёт. Командующий отвечает за дыру независимо от того, кто забыл переслать ему бумагу.

Жуков и Конев склонились над схемой, отмечая, какие части Ура следует осмотреть в первую очередь. А я, глядя на них, подумал, что при желании и эту поездку нетрудно назвать совещанием тайной военной группы: два перспективных командира обсуждают с членом ЦК недостатки обороны по закрытому мандату, а следователю останется лишь вписать цель.

— Сначала устанавливаем факт, — предложил я, — а потом уже думаем, кто виноват и что делать.

Приехав в Минск, сначала мы явились в уже знакомый мне штаб округа. Вызвали военинженеров и начальника инженерного обеспечения округа.

— Кто отвечает за строительство Минского УР? — жестко спросил Жуков.

— Начальник УНР-89, комкор Ян Петрович Гайлит.

— Почему он не явился?

— Его ночью арестовало НКВД — извиняющимся тоном пояснил военинженер.

— Давайте посмотрим, как это выглядит на картах, а затем выедем на местность. Подготовьте пару полуторок отделение саперов — приказал я.

Развернули карту военных сооружений. Болото, откуда брала исток река Вилия, на ней лежало сплошной синей штриховкой. ДОТы прикрывали дороги и пригодные для тяжёлой техники участки, а у топи линия обрывалась — бетон на многометровом торфе требовал слишком сложного основания, да и нужды в нём прежде не видели.

— Весной вода по пояс, летом лошадь вязнет, — объяснил начальник инженерного управления белорусского округа. — Колонна там не пройдёт.

— Когда обследовали в последний раз? — спросил Жуков.

Военинженер назвал дату пятилетней давности.

Глядя на карты, я задумался. Как раз в это время у нас пошло колхозное строительство и механизация сельского хозяйства. Не повлияло ли это обстоятельство на обстановку

— Понятно. Давайте посмотрим, как это выглядит сегодня.

— Поздно уже. Предлагаю проехать утром! — предложил военинженер.

Утром к гостинице подъехал Паккард командующего округом и два грузовика с саперами.

До болотного фланга добрались часа через два. Ночью подморозило, однако весеннее солнце быстро размягчало верхний слой торфа. В низинах стояла чёрная вода, за каналами темнела настоящая трясина. Сплошного сухого пути не было, но и прежней цельной преграды тоже не осталось.

Канавы отводили воду к ручью. Вынутый грунт тянулся вдоль них низкими грядами, на которых уже подсохла прошлогодняя трава. Между сенокосами пролегли колеи. Через узкие каналы колхозники уложили брёвна, через широкие устроили переезды. Мелиоратор показал места, где летом ходили подводы и лёгкие тракторы.

Сапёры двинулись впереди. Щупы уходили в торф то на полметра, то почти на человеческий рост. Опасные места отмечали вешками, сухие полосы заносили на планшет. Мы шли следом, несколько раз сходя с удобной на вид гряды, которая внезапно обрывалась у заполненной водой канавы.

За первой группой пустили отделение красноармейцев с учебным грузом. Они двигались цепочкой, не сходя с вешек, и за двадцать минут добрались до дальнего сенокоса. На обратном пути двое тащили станок пулемёта, ещё двое — ящики, набитые для веса песком. У переезда пришлось задержаться, но ни люди, ни груз в топи не увязли.