Ворошилов поднял голову и зло посмотрел на меня.

— Ты только приехал и уже решил, что органы всё выдумали?

— Я Смутного не оправдываю, я его в глаза не видел. Я хочу понять механизм — до того, как по этому механизму возьмут половину армии. Если бумаги подложены, а увидим мы это через год, армии уже не будет!

Он встал, прошёлся до окна и обратно.

— Ты Испанию своими глазами видел, — напомнил Ворошилов, остановившись напротив меня. — Там генералы присягали республике, получали от неё звания, войска, жалованье и ордена, от её имени командовали марокканцами. Потом вывели солдат из казарм и пошли на Мадрид. Объясни мне, Леонид Ильич, почему у нас никто на такое не способен?

Я молчал, вспоминая испанских генералов, которые сначала присягнули республике, а затем «над всей Испанией безоблачное небо» и все в таком духе. А действительно, в чем разница?

Испанская война дала нам разные уроки. Я вёз в Москву доказательства необходимости наладить взаимодействие родов войск. А Сталин увидел, что армия способна выступить против собственного правительства и власть почти всегда узнаёт об этом слишком поздно.

Вот такие пироги. Признак 37-го встал во весь рост, и смерть Троцкого, возможно, ничего здесь не изменила.

— До кого дошло следствие? — прямо спросил я.

Ворошилов долго молчал, явно решая, сколько мне можно сказать.

— Смутный — человек Якира. Если подтвердится передача документов, возьмутся за самого Иону Эммануиловича. А за ним потянется Тухачевский. И Гамарника туда же пристегнут, по политической части.

Глядя на закрытые папки, я мысленно сводил названные должности: командующий Киевским округом, первый заместитель наркома и начальник Политуправления. Под угрозой оказалась вся верхушка РККА.

— Есть и вторая радость, — сказал Ворошилов и вытянул из-под папок сложенную газету. — На, полюбуйся.

Это было парижское «Возрождение», эмигрантская газета, которую у нас обычно читали в обзорах иностранной печати.

На одной полосе собрали конфликт товарища Сталина с армией, аресты высших командиров, сопротивление наркома обороны органам и три упоминания Тухачевского. Некоторые подробности я впервые услышал даже здесь.

— Самое печальное, Леонид Ильич, что за границей об этом заговорили раньше нас.

Тут только я посмотрел на дату. Номер вышел четвёртого февраля, хотя решение, о котором газета писала как о свершившемся факте, в Москве приняли только двенадцатого.

— Климент Ефремович. Отдайте мне этот номер.

От Ворошилова я вернулся к себе в первом часу. Номер «Возрождения» запер в сейф, не разворачивая. До него ещё очередь дойдёт, а пока меня ждали дела, накопившиеся за полгода.

В приёмной поднялся навстречу Устинов с двумя стопками бумаг. За полгода Устинов как будто постарел, на висках пробилась седина, словно это он, а не я съездил на войну.

— С возвращением, Леонид Ильич.

— Здравствуй, Дима. Садись и начинай с хорошего, если оно есть.

— Есть, — он раскрыл верхнюю папку. — Средний танк почти готов.

Оказалось что опытное шасси прошло третий большой пробег, преодолев триста сорок километров по шоссе, просёлку и снежной целине. Ни одной поломки, требующей заводского ремонта. На надолбах лопнул левый передний торсион — экипаж заменил вал в поле за два часа. Валы взаимозаменяемые, два запасных лежат в укладке. Дорабатывать правда было что. Грелись планетарные механизмы поворота. Дефект серьезный, и завод уже менял конструкцию. Двигатель стоял пока авиационный М-17, бензиновый, и жрал он на целине под два литра на километр, зато дизель БД-2 уже достиг моторесурса в двести сорок моточасов на стенде и весной должен был встать в корпус. С ним расход должен был снизиться в полтора раза, а пожароопасность — ещё заметнее.

— Что с трансмиссией?

— Лучший узел машины, Леонид Ильич. Планетарные ряды после пробега вскрывали — износа нет. Преселектор водители освоили за день: передачу выбираешь заранее, включаешь педалью, руки остаются на рычагах. Испытатели говорят — красота, никогда такого не было! На целине половину темпа обеспечивает именно она, так как машина не теряет ход на переключениях.

— Каков ресурс гусеницы?

— Шестьсот километров до замены пальцев, восемьсот — предел. К лету завод обещает литые траки из стали Гадфильда. С ними рассчитывают довести ресурс до полутора тысяч.

— Полторы тысячи запиши как нижнюю границу. Машина должна ходить на всю глубину операции, а не от парка до полигона. Торсионы кто делает?

— «Электросталь». Брак пока большой: из десяти валов приёмку проходят шесть. Металлурги обещают к лету довести до восьми.

— Шесть из десяти для серии не годится, сам понимаешь. Готовь отдельную записку по производству торсионов: оборудование, стали, люди. Я вот что еще подумал. Надо на крайние катки ставить гидроамотризаторы. Чтобы сократит продольную качку.

Устинов записал.

— Какой сейчас стоит воздухоочиститель?

— Мультициклон. Зимой судить рано, пыли нет. На стенде до очистки он работает вшестеро дольше сетчатого. Летом нужен пробег по югу, по пыльным дорогам. — Запиши летний пробег отдельным пунктом: до серии машина обязана съесть тысячу километров пыли.

Торсионы, планетарные механизмы, преселекторная коробка — в моей истории всё это впервые соединили в одной машине только лет через пятнадцать, после войны и гор сожжённых фрикционов. Уже ради этого стоило весь прошлый год воевать с главками!

К докладу были подколоты фотографии машины в снегу и ведомость поломок на двух листах; напротив каждой строки стояло: кто устраняет и к какому числу. Порядок, который я два года вбивал в опытные работы, держался и без меня — вот что было дороже всего!

— В четверг поеду смотреть сам. Согласуй с заводом.

Устинов записал, и я перешёл к тому, что привёз из Испании.

— Теперь по моему испанскому опыту. Решение ставить трехдюймовую пушку в танк оправдывается целиком. Танк три четверти времени стреляет не по танкам. То каменный дом, то баррикада, пулеметные точки, артиллерия и тэдэ. Сорокапятка по таким целям слаба. И полуавтоматику довести обязательно: в уличном бою скорострельность решает.

— Записал.

— И ещё по Т-26. Сорокапятка на нём слаба, да и сам танк устарел, это Испания показала без всяких сомнений. А парк огромный, и списывать его никто не даст. Думай, как переделывать эти танки в самоходные установки под семьдесят шесть миллиметров.

— Так уже, Леонид Ильич! Гинзбург в инициативном порядке уже построил такую машину. СУ-6–2, с полковой пушкой.

— Нет, не то. Полковая не годится. И ствол короткий, и баллистика слабая, бронебойного действия никакого. Ставить надо обычную дивизионную, Ф-22. А самое главное, что Гинзбург предлагает самостоятельную конструкцию, то есть машину придётся строить заново. А нам нужна именно переделка уже существующих танков. В первую очередь надо переделать старые двухбашенные. Как танки они никуда не годятся, а корпуса и ходовая еще послужат. Проработай с Гинзбургом и доложи отдельно.

— Есть.

— Второе: где Т-28М? Я в Испании так их и не получил.

— Завод обещает первые двадцать машин к маю.

— Хотели же из частей взять?

— Халепский воспротивился.

— Вот зараза! Возьми под личный контроль. Без тяжёлой машины лёгким танкам в укреплённой полосе делать нечего — и это, Дима, не теория. И тягачей туда надо подкинуть. Мы тут франкисткий аэродром обстреливали, так пришлось гаубицы на железнодорожные платформы ставить, представляешь? Хорошо, нашли достаточно дальнобойные орудия. Четыре на всю Испанию. Обхохочешься!

Устинов писал быстро, вопросы задавал по делу: какой завод грузить, куда ставить тему по тягачу.

— Ну ладно, это все лирика. Что по самолётам?

Устинов ответил не сразу.

— Работы идут. Появились новые инициативные предложения. В авиации конкуренция — дело обычное, Леонид Ильич…

— Дима. Ты мне полгода писал сводки без единого лишнего слова, а сейчас уже третью фразу ходишь вокруг да около. По порядку и с фамилиями.