— И что вы предлагаете? — уточнил Уборевич. — У нас уже есть Т-28М и ведутся работы по новому танку…

— Да, но Т-26 оказываются бесполезны. Поэтому надо разработать несколько образцов опытных самоходных орудий. Причем не выпускаемых на заводе с нуля, а переделанных из существующих двухбашенных Т-26, совершенно утративших на сегодняшний день боевое значение. И проверить их в боевой обстановке. Посмотреть, успевают ли они за пехотой и танками, как держит шасси, можно ли вести огонь без того, чтобы после десятого выстрела собирать машину по полю.

Конев сразу потребовал нормальный угол наведения, место для боекомплекта и связь с передовым наблюдателем. Устинов возразил, что отдача и вес орудия съедят ходовую.

— Нет, товарищи, вы не поняли — уточнил я. — Сейчас нам надо найти применение стремительно стареющим Т-26, и одновременно дать пехоте более-менее толковое огневое средство.

Уборевич до сих пор слушал, задавая лишь уточняющие вопросы. Теперь он взял карандаш и передвинул на схеме стрелку пехотного полка.

— Если хотите проверить самоходную артиллерию, не давайте ей удобной дороги. Здесь овраг. Здесь смена направления после начала атаки. И связь оборвите на двадцатой минуте.

Жуков усмехнулся.

— Связь можно оборвать на десятой.

— На десятой командиры ещё помнят замысел, — ответил командарм. — На двадцатой уже придётся думать.

Разговор тут же перескочил на инициативу младших командиров. Я предложил давать им не подробный способ действий, а цель, соседей и срок. На одном из этапов убрать командира батальона, на другом изменить обстановку, на третьем лишить роту связи со штабом.

— Потом половина объяснит поражение отсутствием приказа, — сказал Жуков.

— Вот эту половину и надо найти до войны, — отозвался Уборевич. — А второй половине не мешать.

В середине заседания неожиданно появился Ворошилов. Он извинился, что без предупреждения, сел у стены и некоторое время слушал. Особенно долго рассматривал эскиз самоходки.

— В наставления пока ничего не вносить, — сказал он наконец. — Сначала надо попробовать.

Потом заговорили о защищённом транспорте для пехоты — лёгком гусеничном или полугусеничном бронетранспортёре на отделение, способном довезти людей вслед за танками, укрыть от пуль и осколков, дать им спешиться не за километр от рубежа развертывания.

— Испания показала, что танки без пехоты мало что стоят — пояснил я. — А пехота неизбежно от танков отстает. Если не дать ей колеса, танки неминуемо останутся без пехотной поддержки.

— Бронетранспортеры — штука дорогая, — задумчиво заметил Ворошилов. — У нас армия не в один миллион штыков. Всех посадить на броню — страна разорится!

— Всю пехоту сажать необязательно, — успокоил я. — Где-то обойдутся автомобилями. Где-то применим конно-механизированные группы. Но главные ударные силы, танковые и механизированные корпуса, должны иметь бронетранспортеры.

Жуков потребовал проверить высадку под огнём и движение по разбитой дороге. Конев — место для боеприпасов и расчёта ручного пулемёта. Уборевич спросил, кто будет ремонтировать машину в стрелковом батальоне. На этот вопрос никто сразу не ответил, и Дмитрий Фёдорович поставил возле него жирный знак.

С авиацией спорили дольше. Я предложил испытать две схемы связи с землёй и начать работы по целому семейству пикирующих бомбардировщиков — с прицелом, воздушными тормозами и автоматом выхода из пикирования.

— Самолёт вы построите, — заметил Иероним Петрович. — А кто даст цель? Скажем, пехотный командир увидел цель. Пока донесение пройдёт вверх и вернётся на аэродром, цель уже снялась и ушла!

— Поэтому авианаводку надо делать через передовую группу наведения, — ответил я. — Впрочем, как и корректировку артиллерийского огня. А самым опытным и дисциплинированным младшим командирам после доообучения вручать корочки авианаводчиков и право вызова авиации.

Он одобрительно кивнул и тут же нашёл новое слабое место: кто имеет право перенаправить самолёты, если первоначальная цель исчезла. Разговор снова стал предметным. Не о железе вообще, а о минутах, полномочиях, людях и цене ошибки.

Я слушал Уборевича и всё сильнее злился на Агранова, Родоса и все НКВД. Такой человек мог ошибаться, интриговать, переоценивать себя. Но превращать его в германского шпиона по заранее вписанной фамилии означало ослеплять армию собственными руками.

Совещание закончилось перечнем поручений. Устинов забрал промышленную часть, Конев — требования к артиллерии, Жуков — программу взаимодействия танков и пехоты. Уборевичу поручили подготовить полигон и два варианта учений. Ворошилов ещё раз запретил торопиться с наставлениями и уехал.

Люди потянулись к выходу, но я задержал Иеронима Петровича.

— Пройдёмте, товарищ командарм, потолкуем.

Он взглянул на меня, потом на оставшихся в зале. Я проводил его маленькую комнату возле гардероба, где обычно складывали карты и стенографические принадлежности. За стеной слышались голоса.

— Что-нибудь с испытаниями? — спросил он.

— Нет, не с испытаниями. Иероним Петрович, ваша жизнь висит на волоске.

Лицо Уборевича не изменилось, только взгляд сразу стал другим. Как у командира, который давно видел вражеское продвижение на фланге и ждал, когда начнётся атака.

— Я догадывался.

— Агранов с помощью бригады Родоса собирает доказательства военного заговора. Фамилии в его протоколах появляются раньше показаний. Людей бьют. Им предлагают подписать начало, чтобы потом они «вспомнили» продолжение. В этом продолжении есть вы.

Помолчав, уборевич вдруг кивнул.

— Значит, дошли.

У меня сердце упало. Вот так вот. Не «ошиблись». Не «оклеветали». Дошли.

— Рассказывайте всё, что знаете. Всё!

Он молчал.

— Я вас не допрашиваю. Я пытаюсь не дать Родосу написать ваши показания за вас.

Командарм снял пенсне, и очень долго его протирал, глядя на свет.

— А если они вам не понравятся? — будто между делом спросил он.

— Тогда вы будете отвечать за то, что сделали. Свободы я вам не обещаю. Должности — тоже. Но вас хотя бы не будут бить и заставлять оговаривать других.

За стеной передвигали стулья. Кто-то позвал Устинова. Иероним Петрович слушал эти обычные звуки так внимательно, словно запоминал их.

— Мы были недовольны Ворошиловым, — произнёс он наконец. — Составили общую записку о подготовке армии и потребовали смены руководства Наркомата.

— Кто «мы»?

— Якир. Тухачевский. Я. Ещё несколько командиров знали, но подписи ставить не хотели.

— Записку подали?

— Нет. Решили сначала договориться, как действовать, если одного из нас снимут.

— Как действовать?

— Якир предложил держаться вместе. Не давать разбить по одному. Если в округ пришлют нового командующего — не исполнять распоряжений, меняющих боевую подготовку и кадры, пока вопрос не рассмотрит ЦК.

— Интересно… То есть штаб округа должен был не подчиниться назначенному командующему?

— Формально — задержать исполнение и запросить подтверждение.

— «Формально»?

Он поморщился.

— Я был против прямого неповиновения.

— Но из группы не вышли!

— Нет.

— И ЦК не сообщили… Почему?

— Тогда нас сняли бы раньше, чем выслушали. А по существу мы были правы.

— Какую роль играл Тухачевский?

Уборевич ответил не сразу.

— Он говорил, что после первой большой военной неудачи нынешнее руководство страны потеряет авторитет. Тогда армия должна потребовать перемен.

— Каких перемен?

— Смены военного руководства. Возможно, не только военного.

— Это его слова?

— Почти.

— Мне не нужно почти.

— Он сказал: если власть доведёт страну до катастрофы, спасать страну придётся тем, у кого останется организованная сила.

Теперь молчал я.

— Были планы движения войск? Захвата связи, Кремля, наркоматов? Связь с германским штабом? Сроки?

— А с Троцким?