Девятнадцатого Судоплатов принёс первый ответ из Берлина. Его берлинский источник писал о людях, связанных с британскими дипломатическими и газетными кругами. Последние недели эта публика настойчиво копала в одну сторону — их занимало сотрудничество рейхсвера и РККА. Они разыскивали отставных германских офицеров и расспрашивали их о Тухачевском, Уборевиче, Якире и Путне, выясняли, кто в советском руководстве стоял за продолжение работы с немцами, кто из командиров ссорился с Ворошиловым и политаппаратом. Общие обзоры эту публику не устраивали, подавай ссылки на конкретные архивные дела, даты встреч, личные характеристики. И бумаги они пытались достать сразу из нескольких разных источников.

Отдельным листом Судоплатов выписал то, о чём эти ребята не спрашивали вовсе. Ни численности частей, ни мобилизационных возможностей, ни состояния вооружения, ни дислокации. Я перечитал этот лист дважды, он говорил больше первого.

— Обычный военный шпион спрашивал бы ровно наоборот, — пояснил Павел Анатольевич. — Ведь что на самом деле важно? Количество вооружения, численность армии, мобилизационный потенциал. А этим людям армия как сила безразлична. Им нужны биографии и связи. По сути, они собирают сплетни: кто с кем дружит, кто с кем враждует. Из такого материала складывается портрет группы внутри РККА.

Была и ещё деталь. Один из посредников после встреч дважды уезжал из Берлина в Прагу. Само по себе это не значило ничего, мало ли кто ездит поездом из Берлина. Но других маршрутов у меня не было вовсе.

Я сверил даты по своей таблице. Первые расспросы в Берлине начались до сенсационных статей «Возрождения». Интерес возник раньше газеты, та в лучшем случае подхватила его и раздула.

— Только не спешите, Леонид Ильич, — предупредил Судоплатов, глядя, как я пишу. — Что эти люди из британской разведки, не доказано. Работать может посольство, могут газетчики, а то и частный политический кружок с деньгами. И Прага пока просто город, куда ездит один человек.

Он был прав, и я записал вывод в самой осторожной форме, на какую был способен. За границей целенаправленно собирают материалы о возможной группе советских военных, а заказчик и цель неизвестны.

Я велел Судоплатову копать Берлин дальше и выяснить главное. Кто дал сборщикам перечень нужных архивных тем? Такой список не рождается в пивной. Его составляет человек, который знает, что ищет.

Впрочем, у меня был и второй инструмент, о котором не знал даже Судоплатов. Радиопункты моего спецотдела годами писали чужой служебный радиообмен, и назавтра я вызвал начальника радиослужбы ОМС. Пришёл он с двумя регистрационными журналами под мышкой, сухой, седой, из тех подпольщиков, что смолоду держали связь через три границы и на всю жизнь приучились говорить вполголоса.

— Как ведёт себя европейский эфир? — спросил я.

— Оживился, товарищ Брежнев. Сам собирался к вам с докладом. — Он разложил журналы и повёл пальцем по столбцам регистраций. — Вот декабрь, обычная плотность. А это конец января. Обмен вырос почти вдвое и держится до сих пор. Радиопункты едва успевают записывать.

— На каких линиях?

— в основном- британских. Лондон работает с Парижем, Берлином, Прагой, Веной. Сеансы регулярные, почерк дипломатический.

— А что в самих депешах?

Старик развёл руками.

— Неизвестно. Шифр стойкий, дипломатического класса. Полицейские и коммерческие коды моё хозяйство вскрывает, тут высота другая. Мы такое читать не умеем, и не знаю, кто в Союзе возьмётся.

— Сколько накоплено?

— Всё с ноября. Ленты и бланки, третий месяц складываем. Груз растёт, а применения ему нет.

Добыча шла исправно и лежала мёртвым грузом, аккуратными колонками пятизначных групп, за которыми могло стоять что угодно.

— Порядок будет такой. Регистрацию не сворачивать, писать всё, что идёт. То, что проходит через Прагу, с сегодняшнего дня складывать отдельно. Из хранилища копий не выдавать никому.

— А разбирать это добро кто будет?

Вопрос был разумный, и ответа на него у меня пока не имелось. А я нюхом чуял, что там может быть кое-что интересное…

— Пока просто копите. Читатель найдётся.

Кто именно, я в тот вечер ещё не знал и сам.

Двадцать второго, за день до открытия Пленума, Устинов с утра повёз меня в ЦИАМ. Именно здесь работал первый электронный вычислительный механизм, созданный в СССР, да и вообще, в мире.

Машина стояла в дальнем зале закрытой лаборатории и походила на архив, который научили считать. Восемь шкафов с релейными панелями выстроились вдоль стены, между ними разместились столы с коммутационными досками и лентопротяжки. Пахло канифолью и горячей пылью. Тысячи реле щёлкали вразнобой, и в этом стрёкоте было что-то от телеграфной конторы.

Народу собралось много, главными были трое. Стечкин, главный теоретик авиамоторов ЦИАМ, объяснял, как мотористы ставили задачи. Лебедев, молодой аспирант, будущий создатель БЭСМ, с Гутенмахером отвечали за архитектуру машины и электрическое моделирование. Лукьянов, автор гидроинтегратора 1936 года, аналогового водяного компьютера, считавшего температурные режимы бетона, переводил тепловые процессы в расчётные схемы. Гаврилов и Шестаков, математики, переводившие расчеты на реле, командовали релейными операциями у шкафов и в разговор почти не встревали.

— Ну и как вам работается?

— Тяжело, — признался Лебедев. — Реле залипают. Контакты грязнятся. Каждый серьёзный расчёт гоняем дважды, а особо важный — так и трижды.

Кто-то из молодых помянул мою старую записку про реле и двоичный счёт. Я отмахнулся. Считали и строили здесь без меня.

Я спросил Стечкина, не приписывают ли машине чужую славу. Он ответил что окончательное слово оставалось за стендом, да и двигатели сделали люди. Машина в теплотехнике не смыслит ровным счётом ничего, ей дают столбцы чисел, правило сравнения и порог отбора, а она гоняет эти столбцы друг против друга и отбрасывает негодные сочетания. Температуры там, давления или что угодно ещё, ей безразлично.

На словах про «что угодно ещё» я перестал слушать.

Что угодно! Черт! А ведь шифрованная депеша состоит из таких же колонок цифр! Пятизначные группы, и тысячи этих групп лежат на лентах в моих сейфах без всякой пользы. Вручную сравнивать два таких массива пришлось бы месяцами, и человек на второй сотне строк начинает врать. А этой горе железа всё равно, что ей скармливают, тепловые режимы или чужую переписку!

Стечкин говорил дальше, а я слушал его вполуха, боясь спугнуть мысль.

— Скажите, — начал я, сразу как он закончил, — а частоту знаков в большом массиве она посчитать может? Найти совпадающие куски в двух разных лентах? Разложить сообщения по сходству и прикинуть, с каким периодом повторяется ключ?

По лицам стало видно, что ничего похожего здесь ещё не звучало. Гутенмахер ответил за всех. В принципе машина это может. Понадобится другая коммутация, подготовка лент и несколько дней работы. Только это уже смахивает на задачу совсем другого ведомства.

— Смахивает, — согласился я. — Но надо ее решить.

Готового английского текста я от неё не ждал. Для начала я хотел понять устройство массива, увидеть, какие депеши родственны друг другу, где повторяются служебные куски и в какие недели переписка оживляется. Но нет сомнений, что именно ЭВМ позволит нам взломать чужие шифры. И тогда мы узнаем много интересного…

Назавтра я распорядился доставить в лабораторию ленты перехватов, в опечатанных ящиках и под охраной. Отбор сделал вечером, сам, своей рукой. Из общего массива взял телеграммы между Лондоном и британским представительством в Праге. Причиной выбора было берлинское донесение Судоплатова, и об этой причине больше не знал никто.

Инженеры подняли законный шум. Как же так, установка занята расчётами Климова и Швецова! Я запретил снимать моторные задачи. Днём машина считает двигатели, ночью идёт опыт с лентами. Приоритет остаётся у моторов, и каждый ночной результат перепроверяется вторым прогоном.