Данил Андреевич долго испытывал муки совести за смерть Алины Рыбачук и, наверное, довел бы себя до инфаркта или инсульта, пока не услышал собственные ушами радиопереговоры в городе. Из них он понял, что Алина являлась внедрением с целью мелких диверсий. Она действовала из мести за мужа без всяких далеко идущих планов. Люди во время общения сетовали, что не могут знать, какие подлости она совершает, чтобы порадоваться вместе с ней. Возможно, они просто подставили её из вредности за то, что она ушла в убежище, но с той минуты Данилу стало намного легче. Тайну подслушанных переговоров он не открыл никому, даже своей Наталье, понимая, какого маха дал, когда из жалости пустил Рыбачук в убежище. Он совсем не разбирался в женщинах, особенно нуждающихся в помощи, и был готов идти против здравого смысла и осторожности, чтобы помочь им.

Территория вокруг убежища превратилась в непроходимую снежную пустыню. Некоторые сугробы достигали шести-семи метров. Снег шел непрерывно. Не было ни минуты, чтобы он прекратился. Его интенсивность могла зависеть от взрывов разогревшихся в атмосфере обломков или периодических гроз, случавшихся где-то вверху. После сотрясения снег падал сплошной стеной несколько минут.

Ветра продолжали менять положение сугробов, перекатывая их с места на место как барханы, но чем ниже опускалась температура, тем тише становилась погода. Особенно ночью, когда воздух охлаждался до минус пятидесяти и ниже. Тогда ветер затихал, а колючий снег сыпался отвесно. Воздух при этом густел настолько, что превращался в холодный туман, жмущийся к земле. Пулеметные турели перестали трогать, потому что они замерзали через несколько часов после очистки. Мало верилось, что кому-то захочется преодолевать высокие сугробы ради сомнительной попытки попасть в убежище или навредить ему.

Днем, когда обогревало до минус сорока, снова поднимался ветер, сдувающий верхушки снежных барханов. Туман рассеивался, но начиналась метель, точно так же скрывающая обзор. Мир снаружи казался непригодным для жизни человека. От этой мысли каждому подземному жителю становилось теплее и уютнее в узких коридорах и тесных жилых модулях убежища.

Данил Андреевич теперь не пускал на самотек профилактику настроений населения. У него везде были глаза и уши. Тот же Бойко Ростислав, живущий один в целом модуле, изъявил желание сотрудничать перед угрозой объединения с другой семьей. Он был вхож в те сообщества, которые могли устроить неприятности. Пока что там было тихо и никаких разговоров, кроме недовольства мелочами, оттуда не просачивалось.

Чтобы жители на контрасте чувствовали, как им повезло, Данил распорядился делать сводку погоды снаружи. Ведущий веселым голосом рассказывал о том, какая за боротом температура и сколько времени потребуется литру воды, чтобы превратиться в лёд, резине в хрупкий крошащийся материал, а металлу в стекло. Обязательно находился неверующий Фома, который желал воочию убедиться в том, что снаружи настолько холодно. Данил не препятствовал таким чудикам и угождал их желаниям прогуляться по свежему снегу. Максимальный рекорд продолжительности нахождения на ветру в минус сорок пять составил шесть минут. Казалось, на Оймяконе чуть ли не всю зиму такой мороз и люди спокойно живут. Но в том и была разница, что воздух сделался более влажным, и эта влага не вымерзала так же, как во времена до столкновения и ветров таких тогда в мороз не было. Ветер выдувал тепло моментально, обжигая тело ледяными прикосновениями. Ночью становилось терпимее, если не оставлять ни одного открытого участка и защищать органы дыхания.

Спустя три недели полета планеты сквозь туманность, температура днем впервые не поднялась выше пятидесяти градусов. С этого дня началось ослабление ветра и выравнивание снежного покрова. Вскоре перед входной дверью в убежище не осталось свободного пространства. Сугроб уперся в бетонный козырек, закрыв единственный выход наружу от солнечного света. Внешний мир обозревали только камеры, расположенные на вентиляционной башне, но они не показывали ничего, кроме бело-серой мглы падающего снега. Пространство за пределами убежища с каждым днем воспринималось все абстрактнее, вызывая ощущение будто его не существует вовсе. Если бы не радиопереговоры, улавливаемые аппаратурой, говорящие об обратном.

Люди в городе выживали как могли, общались, делились опытом, прощались, проклинали, словом, демонстрировали весь спектр состояний, который можно было ожидать в их ситуации. Гарган старался не допускать к радиопереговорам никого, кроме дежурных и Леонида Борзенкова. Многие оставили близких родственников по ту сторону забора и знать об их мучениях не стоило ради душевного равновесия.

Само убежище входило в фазу полной автономности. На столе все чаще появлялись свежие овощи, зелень, а затем появились первые шампиньоны. Грибы вообще играли огромную роль в рециркуляции человеческих отходов. В убежище имелся аппарат для сушки органической массы, добываемой из сточной воды. Он делал брикеты из неё на основе целлюлозы мискантуса, используемые для выращивания грибов, которые через несколько циклов сбора урожая, становились органическим удобрением для растений. В свою очередь, корневые системы, не идущие в пищу, ботва и прочие несъедобные части растений, ферментировались в компостных чанах и становились субстратом для грибов. Единый центр обещал совершенствовать агроприемы по мере наработки опыта и высылать подробные инструкции по оптимизации.

Данил Андреевич накануне тайно устроил небольшие посиделки с Борзенковым. Душа хотела фиксации промежуточного итога, чтобы однообразная и скучная жизнь убежища не становилась чередой одинаковых незапоминающихся будней. Гарган выставил коньяк, а Борзенков принес кое-что из домашних припасов, консервированного тунца и сало. Посидели нормально, не привлекая внимание общественности. Леонид назвал их мероприятие первым признаком неравенства и использования служебного положения, а Данил ответил, что это всего лишь удовлетворение маленькой слабости и что многие в своих жилых модулях вполне себе позволяют пропустить по рюмашке перед сном.

Как итог среди ночи ему захотелось пить и в туалет одновременно. Он встал, выпил приготовленный супругой стакан воды и сходил в туалет. На обратном пути услышал шаги в коридоре. Подумал, что дежурный совершает обход, но что-то его в этих шагах насторожило. Человек шел не ровно, как следовало бы, а с остановками, словно осторожничал.

Данил подошел к двери и прислушался. Резко распахнул её и увидел в конце слабоосвещенного коридора одинокую фигуру. Она бросилась бежать наутек. Данил окончательно пришел в себя. Чтобы не будить семью переговорами с дежурным, оделся и пошел к нему сам, держа пистолет в кармане. Какие только мысли не лезли в голову и самая настойчивая, что кто-то опять пытается расшатать убежище. Каким способом, Данил не представлял, но их имелось множество, от повреждения систем воздушной циркуляции, водоснабжения, электричества и до отравления воды и воздуха.

Дежурный спал, свесив голову на грудь.

— Подъем. — Скомандовал Данил. — Службу проспишь.

Дежурный подскочил от неожиданности и захлопал ничего не понимающими глазами.

— А вы чего не спите, Данил Андреевич? — Спросил он.

— А то, что по нашему убежищу шастают какие-то подозрительные люди, а тебе и невдомек. Давай камеру, которая находится в коридоре, где я живу, десять минут назад. — Попросил Гарган.

Дежурный растер лицо, глаза и застучал кнопками. На камерах появилась фигура, часто останавливающаяся и как будто прислушивающаяся.

— Откуда она появилась? — Спросил Данил

Дежурный отмотал запись в обратную сторону. Фигура пришла по лестнице из коридора, который вел вверх к вентиляционной башне и вниз ко всем коммуникациям, связанным с водоснабжением и сточными водами.

— Кто это и как он там оказался? — Поинтересовался Данил Андреевич. — Человек очень подозрительный, совсем не похож на работника, задремавшего на работе. Неужели снова кому-то неймется нагадить самому себе в карман. А ну-ка покажи мне куда он делся. Возьмем его тепленьким и допросим.