Крестный передал мне запечатанный отчет. Теперь его можно было отправлять.

Утром следующего дня из станицы выехали втроем. Илька направлялся к себе в гасян, мы же с Семеном выдвинулись в Козловскую. Беркут бодро шел по дороге, и я не торопил его: до назначенного времени встречи с Бурым успевали.

Семен ехал рядом, расспрашивал про домашние дела. Я рассказал ему, как делал полки и шкатулки мастерил.

— Машинку купил, теперь вокруг нее целую мастерскую возводить станешь?

— Да, видать, придется вместо конюшни в этом году фабрику швейную возводить.

До Козловской добрались, болтая о разном, отвели лошадей в станичную конюшню и обиходили с дороги.

Все шло, как планировали: сперва дела, после полудня встреча с Бурым.

Отца Филарета застали у Николаевской церкви. Семен снял папаху, достал письмо и попросил переслать отцу Василию. Батюшка принял его, обещал отправить, а Рыжий задержался еще на пару слов. Я отошел, давая ему поговорить.

Потом в правлении сдал запечатанный отчет на отправку Аркадию Игнатьевичу по указанному дядькой служебному адресу. Пакет приняли по записи, и я проверил, что адрес перенесли верно. Сверток для Сыча оставался при мне. Закончив, мы пошли в гостевой дом.

После полудня Бурый не появился. Мы поели, выпили чаю, еще раз прошлись по станице. Людей встретили немало, но знакомого лица среди них не было.

— Ну вот, — проворчал Семен. — Теперь здесь ночевать придется, и где они, черт возьми⁈

— Подождем еще. Может, с дороги задержался.

Под вечер во дворе услышали о вернувшемся разъезде, который привез с тракта троих убитых. Мы с Семеном переглянулись и вышли на улицу. К правлению как раз подъехали верховые, следом подкатила подвода.

Мы подошли, когда старший разъезда докладывал дежурному. Тела нашли у дороги, подводу взяли в ближайшем хозяйстве и повезли сюда на разбирательство.

— Далеко от тракта? — спросил я.

— На самом виду.

Возница слез, обошел лошадь. Казаки отогнали мальчишек, успевших прибежать следом. Я подошел к борту вместе с Семеном. Казак, придерживавший рогожу, спрыгнул на землю и попросил возницу помочь с другого края.

Казак откинул рогожу. Первым открылось лицо лежавшего ближе к нам. Я посмотрел и сглотнул. Это был Сыч.

Голова лежала боком, как-то неестественно, руки были сведены перед телом, на запястьях темнели следы от веревки.

Я сам приподнял край рогожи дальше. За Сычом лежал Бурый, а у другого борта Монах. Наш широкоплечий бородач, который в лагере носил условно раненых на себе, когда остальные уже едва ноги волочили.

Все трое были полностью обнажены. Ни рубах, ни сапог, ни поясов. На груди Сыча виднелись круглые ожоги, у Бурого пальцы были разбиты и, кажись, переломаны.

Семен стоял рядом, вцепившись в борт, сжав зубы. Я выпрямился и спросил старшего:

— Оружие, одежду поблизости нашли? Бумаги, может, какие?

— Ничего. Голыми и лежали, неужто знаете их?

Я только пожал плечами и тяжело вздохнул в ответ.

Казаки приготовили место, куда перенести погибших. Я хотел было помочь, но, когда Сыча приподняли, его голова повернулась. Между губами показалось что-то красное, сначала подумал: кровь, ан нет!

— Погодь, — остановил я.

Осторожно вытянул изо рта скомканную ткань. Полоса была широкой, с неровно обрезанным краем. Расправил ее на ладони и перевел взгляд на Бурого. Семен шагнул к другому борту и указал на губы Монаха.

Красные полосы были у всех троих.

— Это ваши? — спросил я у старшего, показывая на ткань.

— Нет. Такими нашли. Мы только рогожей прикрыли.

Перед глазами встал заснеженный тракт. Губернаторский возок, деревья на дороге, дым между стволами. Матвей Савельевич тогда достал красное сукно, Шлыков резал его у дядьки на столе, чтобы отметить своих повязками на руках. А потом тот крик:

«Красные — свои! По красным не стрелять!»

Рыжий поднял на меня глаза, видать, тоже вспомнил.

Тогда мы использовали их, чтобы узнать друг друга, а теперь какие-то ублюдки так оставили нам послание!

Конец 8-го тома.