— Ну что, пойдем гулять?

Нас встретили Семен и Илька. Мы миновали качели, торговые ряды и ширму кукольника. Дальше, на расчищенной полосе, казаки двух станиц сошлись на шуточные шермиции. Я увидел Олега: он уже был верхом и держал учебную пику. Над дорожкой висело кольцо.

Первый раз он поторопился и лишь качнул его. Во второй придержал коня на шагу, не спеша подвел пику и снял добычу.

— Добре, сынок, — поддержал его Кравцов.

Макар подошел к крестному:

— Степан Анисимович, ты со взрослыми выйдешь размяться?

— Стар я уже для кулачек, погляжу лучше.

Пока мы прохаживались по станице, нас нагнали Кирька, Оська и Степка Прошин. За ними бежали Ванька Сомов, Мишка Тарасов и Гаврилка Кочетов.

— Мы с ними на кулачках сойдемся. Трое на трое.

— Ну, раз готовы, да не боитесь, то ступайте на выгон, — сказал Семен.

Саша улыбнулась.

— Андрей, пока вы тут своими забавами занимаетесь, я схожу Пелагею Александровну разыщу.

Пацанва побежала к выгону, где народ уже собирался смотреть на кулачки.

Не добежав, мальчишки встали друг напротив друга. Кирька первым метнулся к Сомову, мазнул тому по плечу и тут же получил в нос. Оська шагнул рядом, отбил руку Тарасова. Степка встал стеной и не дал Кочетову обойти их сбоку. Кирька снова полез к Ваньке, размазывая кровь по носу.

Гордеев перехватил его за ворот, Макар встал между ними.

— Ну все, будет! Расходитесь, распетушились тут!

Варвара встретила их у края площадки.

— Это мы так и задумали, — заговорил Кирька, шмыгая разбитым носом, и получил подзатыльник.

На выгон вышли мы с Прохором Мельниковым и Ильей Бортеньевым. Напротив встали Костя, двоюродный брат Любаши, козловский Митька и Федор Гущин. Пахом Решетников растянул мехи гармони; под первый перебор к нам присоединились Димка Медведовский, Сашка Меренский и Григорий Найденов. Ряды козловских тоже пополнились троими.

Я снял полушубок, чекмень с наградами, оружие и передал Ильке с Рыжим. Саша уже подходила вместе с Пелагеей Александровной.

Гордеев показал на вешки:

— За них отступите — проиграли. Лежачих не трогать, ногами не бить!

Я встал между Меренским и Прохором. Справа пристроились Бортеньев с Медведовским, слева Найденов.

Сошлись под игру гармони. Гущин сделал широкий замах; я отвел его кулак и пробил ему в грудь. Справа послышался глухой удар, Бортеньев тряхнул головой и чуть отступил под напором Рогачева. Медведовский подался вместе с ним, не давая противникам разорвать нашу стенку.

Прохор держал середину. Я чувствовал его локоть, слышал, как часто он дышал. Гущин снова полез вперед; я поднырнул под его руку, ударил под ребра. Козловские подались навстречу.

Меренский увязался за Митькой — в нашей стенке образовалась брешь.

— Саня, назад! К плечу!

Он вернулся, принял удар предплечьем. Я не стал наседать на Гущина, больше держал оборону, пока наши выравнивали строй.

— Вместе! — выдохнул Прохор.

Бортеньев и Медведовский поддержали справа. Двинулись разом, Найденов тоже не отставал. Мы приперли козловских к вешке, еще шаг, и те оказались за чертой.

— Стой!

Я опустил руки. Митька еще сопел, порываясь продолжить, но Меренский, тяжело дыша, уже протягивал ему руку. Так мы и покинули площадку.

Рыжий накинул полушубок мне на плечи. А на середину уже вышел Афанасий Бугров, знакомый по киле на Покров.

— Кто один на один выйдет?

— Пожалуй, я попробую, — отозвался Моренченко.

Саня споро разделся и вышел, а Бугров улыбаясь, поднял кулаки.

Первый удар Моренченко принял, поставив блок руками. Ответил сразу, заставив Бугрова отступить. Тот понял, что так просто не будет, и перестал улыбаться, ударил в грудь и начал теснить Сашку. Кубанец выдержал напор противника и, похоже, готовился к решающему удару. Бугров рванулся еще раз, намереваясь закончить бой, и налетел на встречный удар в челюсть.

Голова дернулась, и он рухнул навзничь. Гармонь и окрики тут же смолкли. Сашка подбежал, упал на колени и стал растирать Бугрову уши.

— Афанасий! Слышь меня?

Бугров шевельнулся, открыл глаза, чуть тряхнул головой. Подошедший Юдинцев склонился над лежащим. Осмотрел глаза, ощупал голову.

— Не торопись, полежи пока.

Саня встал, отряхивая руки.

— Не хотел так приложить. — Здоровяк пожал плечами. — Не рассчитал. Я у себя в станице бычков молодых на спор на плечах таскал, бывало, и кулачки тоже любил… — Он немного виновато почесал затылок.

Афанасий посмотрел на него, потом на обступивших казаков.

— Так чего не сказал? Я, чай, не бычок, чтобы меня так-то.

В толпе засмеялись. Юдинцев еще подержал Бугрова на земле, потом разрешил сесть. Тот протянул Сашке руку; он пожал ее, и они обнялись.

— В стенку сегодня не пущу, — сказал фельдшер.

Бугров сердито потянул ворот, но спорить не стал. Его устроили среди зрителей.

Тут увидел, как Эпов подошел к крестному.

— Степан Анисимович, зайдите ко мне ненадолго.

Они направились в правление, я, словно почуяв, стал торопливо одеваться. И минут через пять появился Кравцов. Кивнул какому-то седоусому казаку на оклик и подошел прямо ко мне. По лицу я понял: явно не христосоваться.

— Отойдем-ка, Андрей.

Он повел меня вдоль правления, остановился у стены, подальше от гуляющих.

— Что тебе известно о китайском береге?

— Да что и всем… С Желтуги ихней, как и в прошлый раз, работники перебежали к нам. Там, говорят, стрельба была, прииск разорили. Когда мы Сашу забирали, в Козловской только об этом и судачили. Тогда еще к лазарету много раненых везли, — пожал я плечами. — Говорят, охрану там перебили. Одни на хунхузов грешат, другие на самих работников.

Кравцов достал из-под шинели сверток и развернул. Это была белая маскировочная куртка. Замаранная, со свисающим рукавом.

— Справу свою узнаешь?

Я задумался: можно было попробовать отбрехаться — несколько таких комплектов ведь было. Но врать крестному не хотелось, и я прям не знал, как быть.

А тот тем временем перевернул куртку.

— С ней люди к нашим вышли. На жерди ее несли. Сказали, русский парень на том берегу дал. Перед этим сам распорол, чтобы шире развернулась.

— Крестный…

— Я тебя спросил, Андрей.

Я поднял глаза, подбирая слова, но не успел. Из-за угла правления показался дядька. Казак, приставленный ему для охраны, остановился поодаль. Аркадий заметил куртку и приблизился.

— Андрей, оставь нас.

Крестный повернулся к нему.

— Значит, и тебе известно?

— Нам надо поговорить.

Я отошел. Дядька оперся здоровой рукой о скамью у стены и сел.

Возле выгона опять играла гармонь. Слов их я отсюда не разбирал, только голос крестного пробивался над общим гомоном и весельем.

Сперва он слушал, держа куртку перед собой. Потом встряхнул ее, указал на меня. Дядька отвечал спокойно, не повышая голоса.

Кравцов резко отвернулся, провел ладонью по усам. Посмотрел на храм, перекрестился. Когда снова заговорил, показывал уже на выгон, потом на двери правления. Дядька поднял здоровую руку, но крестный не дал ему закончить.

Крестный снова умолк, снял папаху и вытер пот со лба. На этот раз он выслушал до конца Аркадия, нервно сминая куртку в руках, а после направился ко мне, вдавив сверток в мою грудь.

— Держи, крестничек, наш разговор еще не закончен.

Я принял справу. Крестный уже смотрел поверх моего плеча, как на выгоне собирались строевые казаки разных возрастов.

Степан Анисимович махнул рукой, сплюнул в снег и двинул быстрым шагом, расстегивая на ходу шинель. Олег подскочил принять ее. Я отдал белую справу Ильке и взял у крестного оружие и чекмень с наградами.

Пелагея Александровна, глядя на мужа, вздохнула и перекрестилась.

Макар, увидев Кравцова, молча потеснился. Крестный встал рядом, потянул ворот рубахи, сжав губы.

Рыжий тоже уже был без верхней одежды. Илька уложил его вещи на полушубок у ног. Семен оглядел соседей, поправил пояс. Когда к нему обернулся Моренченко, ответил коротким кивком.