— Ну, раз уж батюшка решил проучить отпрыска, — обратился ко мне, — значит, нам предстоит сыграть роль курьеров-примирителей. Эхо ещё свежо. Думаю, сможем проложить маршрут.

Снова пришлось прибегнуть к помощи камня Смотрящего. На этот раз Аристарх направил усилия не на «чтение» прошлого, а на отслеживание ускользающей нити магического следа. Напоминало попытку уловить запах, развеянный ветром, или услышать эхо, повторяющееся всё тише. Закрыв глаза и сжав тёплый камень, позволила тому самому ощущению каменной тяжести и закрытых век стать компасом. Сначала — ничего, лишь смутное чувство направления, тянущее на окраину. Затем, по мере концентрации, нить стала ярче и чётче, превратившись в невидимый луч, указующий сквозь стены, крыши и спящие кварталы Зареченска.

Оставили Витька в его столбняке и вышли в ночь. «Логан», будто чувствуя важность миссии, урчал менее ворчливо, покорно следуя за внутренним указателем. Навигатор оказался бесполезен — двигались по зову магии, сворачивая в тёмные переулки, подъезжая к заборам с дырами и продолжая путь. Ощущение было странным: будто превратилась в живой детектор, а город стал огромной сложной картой с единственной светящейся точкой.

Эта точка привела на самую окраину, к месту, которое, казалось, сама Депрессия выбрала своей штаб-квартирой. Заброшенный детский сад. Некогда яркое, а ныне облезлое здание в стиле советского модернизма стояло словно выцветший памятник забытому счастью. Окна оказались выбиты, крыша просела, а перед входом валялась искореженная качель, один конец которой безнадёжно уткнулся в землю. Воздух пах влажной штукатуркой, гниющим деревом и чем-то кислым — словно здесь десятилетиями копилось разочарование.

Перелезть через покосившийся забор оказалось делом несложным. Внутри царил хаос особого рода — печальный, несущий не просто разруху, а ощущение тотального запустения и несчастья. В коридорах валялись сгнившие плюшевые мишки, чьи пуговичные глаза с немым укором смотрели в пустоту. Со стен свисали обрывки некогда ярких обоев с весёлыми зверюшками, теперь больше напоминающими призраков. На одной из стен уцелела фреска: кривляющиеся гномы с неестественно широкими улыбками, от которых становилось не по себе. Казалось, само место пропиталось горем и забвением — идеальное логово для того, кто олицетворял лихую долю.

Брошь-сова на груди вибрировала непрерывно, предупреждая об опасности, а камень Смотрящего пылал в кармане ровным тревожным теплом. Аристарх шёл рядом с сосредоточенным лицом. Отсутствие шуток служило дурным знаком.

След привёл в самый большой зал — бывшую игровую комнату. И тут дыхание перехватило.

Посреди пустого, заваленного мусором помещения, на крошечном, почти игрушечном детском стульчике, сидел Он. Высокий, неестественно худой, с кожей цвета влажной земли. Облачённый в нечто среднее между балахоном и спутанными тенями. Руки с длинными узловатыми пальцами покоились на коленях. Но больше всего поражали веки — огромные, тяжёлые, с ресницами, похожими на сталактиты, плотно сомкнутые. Абсолютно неподвижный, но воздух вокруг дрожал и искрился от сконцентрированной древней мощи. Рядом со стульчиком, словно ни в чём не бывало, стоял тот самый холщовый мешок.

Мы замерли на пороге, и оглушительная тишина зала была нарушена лишь скрежетом камней — его голосом. В нём не было ни злобы, ни радости, лишь холодная, безличная мощь, похожая на грохот обвала в глубоких пещерах.

— Наследница, — прозвучало в гробовой тишине. — Пришла за добром воришки?

Попытка что-то сказать обернулась комом в горле. Аристарх шагнул вперёд, видимо, собираясь взять на себя роль переговорщика.

— Выслушайте, почтенный… — начал он, но Вий лишь махнул в его сторону рукой.

И случилось невозможное. Рот Аристарха… исчез. Ниже носа осталась лишь гладкая кожа. Его глаза расширились от шока, но паники не последовало — лишь обречённый жест плечами. Он отступил к дверному косяку, прислонился и уставился на меня напряжённым взглядом.

И тут в сознании, тонко и чётко, прозвучал его мысленный шёпот, обходящий магическую блокировку: «Ну что ж, придётся играть по его правилам. Древние любят ритуалы. Иначе он нас отсюда не выпустит. Будь осторожна».

Каменный голос Вия снова заполнил зал.

— Не отдам просто так. Сыночек мой забыл, от чьего стола крошки падают. Зазнался. Подумал, своя доля — своя и воля. — Воздух снова задрожал от паузы. — Сыграем в дурачка. Выиграешь — забирай долюшку. Проиграешь… оставишь тут что-то своё. Дар, например.

Стояла, чувствуя, как подкашиваются колени. Вся эта ситуация — заброшенный сад, мифическое чудовище на детском стульчике, молчащий Аристарх и предложение играть в карты за магический дар — была настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался её воспринимать. Но отступать было некуда. Взгляд скользнул с мешка на неподвижную фигуру Вия, и кивнула.

— Хорошо, — выдавила наконец. — Играем.

Моё согласие повисло в воздухе и тут же материализовалось потрёпанной колодой карт, бесшумно упавшей к ногам Вия из сгустившейся тени. Она лежала на пыльном полу, вобрав в себя всю горечь этого места. Чудовище не двигалось, но стало ясно — ход за мной. Глубоко вздохнув, пришлось поднять колоду. Карты оказались липкими, краплёными не по-человечески, а самой жизнью, и от них тянуло запахом пыли и векового одиночества.

Присела прямо на холодный, заскорузлый линолеум, среди ошмётков ваты и сломанных кукольных лиц. Вий оставался на своём абсурдном троне, безмолвно возвышаясь над происходящим. Карты не стали тасовать — они сами разлетелись и легли между нами. Мне вручили шесть. Игра началась.

Вий не жульничал явно. Но с каждым ходом, с каждой взяткой или сбросом, накатывало нечто, исходящее не от него напрямую, а будто из самого воздуха, пропитанного его сущностью.

Сбросила ненужного короля — и вдруг накатила волна тоски, от которой опускаются руки. Вспомнились все провалы, несбывшиеся надежды, весь унылый Зареченск за стенами. Забрала взятку — и возникло чувство апатии, полной бессмысленности любых усилий. Зачем бороться, если всё равно рухнет? Это была не атака, а медленное, ядовитое «облагодетельствование». Он делился своим лихом, своей природой, пытаясь сделать своей, заставить смириться с проигрышем ещё до его наступления.

«Не поддавайся, Ксения, — в голове зазвучал спокойный, учебный голос Аристарха. — Это всего лишь эмоциональный резонанс. Он ищет в тебе отклик. Представь стеклянный купол между тобой и этими чувствами. Ты их видишь, признаёшь, но они не могут до тебя дотронуться. Дыши. Держись за свои артефакты и мой голос».

Закрыв глаза на секунду, сжала в кармане тёплый камень Смотрящего, ощутила знакомый холодок броши на груди — и представила. Не стену, ибо стены рушатся. Представила купол — прозрачный, идеально гладкий и прочный, словно горный хрусталь. Волны тоски и апатии бились о него снаружи, оставляя мутные подтёки, но внутрь не проникало ни капли. Дышать стало ощутимо легче.

Игра продолжалась, и вскоре заметила странность. Карты в руках Вия… менялись. Не всегда и не явно. Вот только что мелькнула пиковая дама, а через мгновение — уже бубновая. Мимоходом, словно тень, скользящая по карте. Но брошь на груди отзывалась на каждую подмену лёгким, щекочущим импульсом — безмолвным предупреждением. Она обостряла не только чутьё, но и интуицию, позволяя предугадывать ходы, чувствовать, какую масть он готовит, какую карту оставит на сброс. Знание оставалось смутным, едва уловимым, но его хватало, чтобы держаться на плаву.

Напряжение нарастало с каждым мгновением. Колода таяла на глазах, приближая финал. В руке осталась одна-единственная карта — шестёрка крестей, последний козырь. Взгляд скользнул по неподвижной фигуре Вия. На руках у противника тоже была одна карта. Увидеть её было невозможно, но брошь настойчиво подсказывала — козырем она не была. Всё решалось сейчас.

Воздух в зале сгустился до состояния киселя, дрожа от скрытой мощи Вия. Чувствовала, как тот самый купол трещит по швам под давлением многовекового отчаяния, что давило на сознание. Сделала последнее усилие, вцепившись в теплоту камня и холод металла, и бросила карту на пол между нами.