Настроение превратилось в странный коктейль из предвкушения абсурда и лёгкой тревоги. Дорога по темнеющим улицам сопровождалась настойчивым бренчанием из багажника, напоминавшим звон монет — но монет чужих, нездешних. В сознании вертелась навязчивая мысль: что вообще можно сделать с этим мешком хлама? И почему его потеря способна стать для кого-то настоящей катастрофой?
Общага на Пролетарской встретила тем же унынием, что и весь Зареченск, только сконцентрированным, выдержанным — словно дешёвый самогон, перегнанный дважды. В подъезде витал густой неподвижный воздух, пропахший затхлостью, капустой и чьей-то безысходностью. Стены украшали не столько матерные граффити, сколько отчаянные послания в никуда: «Катя, я тебя люблю», «Смерть ментам», «Зин, купи хлеба». Лифт, само собой, бездействовал. Пришлось тащить чёртов мешок на пятый этаж, слушая, как он бренчит на всю лестничную клетку — точь-в-точь передвигаемый скелет в доспехах. За дверями соседи затихали, прислушиваясь — обычная реакция на любой подозрительный звук в этих краях.
Дверь квартиры №54 ничем не примечательна, если не считать глазка, заклеенного изнутри жвачкой. Поставив мешок и отдышавшись, нажала звонок. Внутри что-то грохнуло, послышалось невнятное ворчание — и створка распахнулась.
На пороге стоял он. Не бритый бугай с накачанными бицепсами, а сухопарый жилистый мужчина лет шестидесяти, чьё лицо, казалось, вобрало все тяготы и лишения здешней жизни. Острые черты, нос с горбинкой, губы, поджатые в тонкую полоску. Но главное — чёрная тканевая повязка на левом глазу. Не пиратская, а скорее медицинская, потрёпанная, бывшая в употреблении. Внешность кричала «старая гвардия» так громко, что, казалось, эхо должно донестись прямиком из девяностых. От него исходила аура дешёвого одеколона и некой уставшей, но несгибаемой крутости.
— Чё надо? — голос прозвучал хриплым, прокуренным.
— Доставка от «Полуночника», — выдавила, указывая на мешок. — Для Виктора Степановича.
Единственный глаз — серый, пронзительный, точно шило, — скользнул по фигуре, затем уставился на мешок. И тут произошла метаморфоза. Вся суровая маска сползла с лица, сменившись неподдельной, почти детской радостью. Даже начал потирать руки, словно собираясь за трапезу.
— А-а-а, — протянул с придыханием, и в голосе зазвучали задушевные, почти певучие нотки. — Пришла моя долюшка! Наконец-то! Лиха беда — начало, лиха беда хлеба нажить, а с хлебом, милая, можно и жить!
Застыла в лёгком ступоре. Поговорка, знакомая с детства, в его устах звучала слишком буквально и многозначительно. Говорил о «доле» не как о деньгах или удаче, а как о чём-то осязаемом, о жизненно важном грузе, который наконец-то прибыл. И этот груз — мешок с железным хламом?
Пока переваривала услышанное, Витёк проворно втащил мешок в прихожую с силой, неожиданной для его тщедушной фигуры.
— Спасибо, спасибо, — забормотал, но единственный глаз уже бегал по сторонам с внезапно нахлынувшей тревогой. — Слушай, деваха, ты не спешишь? А то у меня тут дело одно... срочное. Посторожишь мешок минут пять, пока сбегаю в круглосуточный? За кое-чем. Очень надо.
Не стал дожидаться ответа. Кивнул, выскользнул за дверь и пулей помчался вниз по лестнице, оставив стоять в открытой квартире с чувством полнейшей неловкости и нарастающим абсурдом. Что это было? Бегство? Или действительно настолько отчаянно нуждался в чём-то из магазина, что бросил курьера с заказом одного?
Дверь закрылась с тихим щелчком. Осталась одна. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника и собственным учащённым дыханием. Медленно, чувствуя себя непрошеным гостем, сделала шаг вглубь.
Обстановка оказалась поразительной — настоящий археологический пласт провинциального быта. Стены украшали календари с полуобнажёнными красотками из далёких девяностых, пожелтевшие от времени и табачного дыма. В углу, на полочке, стояла икона Казанской Божьей Матери с закопчённой стеклянной лампадкой перед ней. А на кухонном столе красовался дорогущий новенький китайский электрочайник — ярко-красный, с сенсорным управлением. Причудливая смесь совка, тюремной романтики и внезапных проблесков современности.
Взгляд невольно зацепился за детали. На разделочной доске лежал хлеб, а рядом — кухонные ножи. Все до единого оказались... затуплены. Но были не просто тупыми, а словно их специально водили по точильному камню, снимая остриё. Ни одного острого предмета. Странно.
На тахте, рядом с потрёпанной газетой «Жизнь», лежала раскрытая книга. Наклонившись для детального рассмотрения, обнаружила старинный фолиант в кожаном переплёте с пожелтевшими страницами. Заголовок гласил: «Заклинания и обереги древних славян против напасти и лихого глаза». Рядом с книгой в качестве закладки покоилась обычная транспортная карта «Зареченскавтодора».
По спине пробежали мурашки. Машинально коснулась броши-совы на лацкане куртки — и ощутила её вибрацию. Не ровную и спокойную, как у Аристарха, а тревожную, прерывистую. Словно крошечный механизм внутри сбился с ритма и теперь судорожно дёргался, чувствуя неладное. Брошь, обостряющая чутьё, явно улавливала в квартире скрытую под слоем бытовухи напряжённость.
Приходилось стоять посреди чужого жилища, где причудливо сошлись иконы и голые женщины, тупые ножи и книги заговоров, ощущая, как абсурдная ситуация начинает обретать зловещие мистические очертания. Этот мешок с «долей», Одноглазый, сбежавший за «кое-чем»... Всё оказывалось не просто странным, а частью чего-то большего. Пришлось оказаться в самом центре событий — по глупости или по долгу службы.
Продолжала стоять посреди комнаты, ощущая себя нелепым памятником собственному любопытству. Брошь на груди по-прежнему судорожно подрагивала — словно крошечный компас, чья стрелка замерла на отметке «что-то не так». Взгляд скользил по календарям с красотками, иконе, тупым ножам. Каждая деталь казалась намёком, шифром, не поддающимся разгадке. Может, Витёк — просто колоритный чудак? Собиратель старины и суеверий, помешанный на безопасности до абсурдной заточки ножей? Но тогда при чём тут «Полуночник»? И это навязчивое ощущение, будто за всем скрывается нечто большее…
Чтобы отвлечься, достала телефон, надеясь увидеть новые указания от Аристарха. В сознании уже зрел план: отдать мешок, получить расписку и поскорее убраться из этого музея провинциальной криминальной эзотерики. Почти физически ощущалось, как время в квартире замедлилось, стало густым и тягучим, словно патока.
И в этот момент, глядя на экран, почувствовала сквозняк.
Ледяной, неожиданный и абсолютно неестественный. Окна закрыты, дверь тоже. Но по спине пробежал холодок, заставивший вздрогнуть. Воздух сгустился, наполнившись невозможными здесь запахами — едкой серой, будто чиркнули спичкой, и тяжёлым сладковатым душком прелой земли, словно принесённым прямиком с заброшенного погоста.
Резко обернулась, роняя телефон на пол. Сердце замерло на мгновение, затем заколотилось с такой силой, что в висках застучало.
Мешок исчез.
Там, где он только что лежал в прихожей, на потрёпанном линолеуме не осталось ровным счётом ничего. Ни следа, ни оброненной вещицы. Лишь лёгкая полупрозрачная дымка, медленно рассеивающаяся в воздухе, да ощущение... присутствия. Чужого, древнего, невероятно тяжёлого. Оно висело в комнате, давя на барабанные перепонки, наполняя рот вкусом меди и страха. Брошь на груди завизжала тонкой беззвучной вибрацией, предупреждая об опасности, которая уже пришла и ушла, забрав своё.
— Что за... — мысль оборвалась, не в силах сформулировать ужас и нелепость происходящего.
Кража? Но как? В квартире была совершенно одна! Дверь не открывалась, оконные рамы не дребезжали. Это оказалось похищением, совершённым призраком, пылевым вихрем, невидимой рукой, выхватившей груз из материального мира.
Застыла, не в силах пошевелиться, впитывая остатки жуткого присутствия. Воздух постепенно очищался, запахи рассеивались, но внутренняя дрожь никуда не уходила. В голове стучала одна-единственная мысль: «Мешка нет. Его украли. Прямо из-под носа».
