— Виго, — ещё раз сказала Берта. — Виго, ну.

Голос у неё сломался на втором слове, и она осталась стоять с полотном возле самого рта мастера, будто кашель всё ещё мог прийти, если подождать ещё немного и никого при этом не трогать.

— Ульф, на левый бок его, — проговорил Алекс, не поднимая головы. — Осторожно, под плечо и под бедро. Кай, трубку ведёшь за телом. Мартен, лампу… нет, оставь так, оставь.

Ульф подошёл двумя большими шагами и взял Виго так бережно, словно внутри лежало стекло, а я вёл проводник следом за движением, удерживая медь в ране на том же месте. На боку Виго выглядел ещё тише прежнего. Алекс нашёл у него между лопаток какую-то точку, надавил основанием ладони, отпустил, надавил снова, и я видел через связь, как его Ци уходит в тёмное русло и растворяется там без всякого отклика. Потом он велел вернуть мастера на спину, откинул крышку короба, достал склянку с чем-то бурым и выдавил каплю ему под язык. Горечь ударила в нос даже мне, аж зубы свело. Виго не шевельнулся.

Тогда Алекс ударил его основанием ладони в грудину. Раз, второй, третий, размеренно, вкладывая в каждый толчок собственную Ци, и я, кажется, знал, что он делает: так лекари запускают вставший узел, когда сердце ещё цело, а тело уже разжало пальцы. Берта дёрнулась к столу, схватила Виго за плечо и затрясла, и Алекс, не оборачиваясь, перехватил её запястье и отвёл в сторону. Она не сопротивлялась, просто стояла с отведённой рукой, как будто рука эта больше не принадлежала ей.

Попробовал и я. Снял с Исы удержание, подал в резервуар самое лёгкое давление, и капля состава прошла по капилляру, добралась до выхода и встала там, потому что нести её дальше было некому. Зрение Творца показывало это с безжалостной ясностью: светлая точка у конца проводника и тёмное русло за ней, в котором ничего не двигалось. Система повторила ту же строку, что и прежде, слово в слово, и я убрал её с глаз, чтобы не читать в четвёртый раз.

[ОПОРНЫЙ ИМПУЛЬС НЕ ОБНАРУЖЕН.]

Считал вдохи. Свои, само собой, чужих в комнате было слышно только у Ульфа, который дышал громко, как загнанная лошадь, да у Берты, которая, наоборот, почти не дышала. На каком-то десятке сбился, а сбившись, понял, что считать уже незачем, потому что столько человек без дыхания не лежит, и Алекс тоже это понимал, я видел это по тому, как замедлились его ладони.

— Он не встал, — сказал вдруг Ульф от двери. Голос у него был странный, тихий, без привычной радости. — Кай. Ульф смотрити не видит, чтоб он встал. Мёртвые встают, Брик ставал. Виго лежит.

Я не знал, что это означает и означает ли вообще что-нибудь, но зацепился за эти слова так, как цепляются пальцами за край, когда нога уже сорвалась. И тут, сам не понимаю, откуда оно взялось, увидел Брика. Мальчишку из Оплота, лежавшего в той же тишине, с тем же приоткрытым ртом. Тогда моя Ци была тонкой нитью, и я стоял над ним, не умея ровным счётом ничего, кроме как стоять. Воспоминание пришло без слов и без всякого смысла, просто картинка, которую видишь, потому что она сама решила показаться, а потом так же само собой пришло понимание, что сейчас я стою над другим человеком, и нить давно перестала быть нитью.

Развернул Зрение Творца до предела и посмотрел на Виго так, как смотрят на заготовку, которая повела себя неправильно. Каналы его темнели, и всё же Ци в них оставалась. Она собралась под грудиной в тугой комок, похожий на пружину, которую сжали и забыли отпустить, и от этого комка расходилась не темнота даже, а неподвижность, которая сама по себе ничего не убивала, просто ничего не позволяла. Толчок. Ему нужен был толчок, и место для него я знал по собственному телу: под грудиной, где три грудных русла сходятся в один узел.

Вливание Духа я делал в остывающий металл много раз, когда сталь ещё принимает Ци и ложится вокруг неё плотнее. В живое я не вливал ни разу. Стенка русла у умирающего тоньше пергамента, Огонь способен прожечь её насквозь, и тогда Виго умрёт от моей ладони раньше, чем от собственного сердца. Через связь почувствовал, как Алекс понял, что я собираюсь делать, и как всё в нём сжалось от этого понимания. Он сказал «Кай», и больше ничего не успел.

Положил два пальца под грудину, ниже угольной метки, туда, где узел ощущался холодным даже сквозь кожу. Костный Очаг отдал Огонь сразу, охотно, слишком охотно, пришлось сжать поток в каплю и удерживать её на самых кончиках пальцев, как удерживают кислоту при травлении. Один короткий удар. Так бьют по прикипевшему шву, чтобы только сдвинуть.

Комок под пальцами вздрогнул. Ничего больше. Дал второй, мягче первого, почти прикосновение, и на этот раз пружина пошла: узел раскрылся рывком, волна прокатилась по трём руслам, дошла до сердца, ударила в него изнутри, и Гебо на проводнике вспыхнула так ярко, что я на мгновение перестал видеть медь. Грудь Виго поднялась. Он втянул воздух с таким звуком, будто рвали мокрую ткань, захлебнулся, закашлялся, и на полотно у Берты брызнула кровь — никогда ещё кровь не выглядела настолько хорошо.

[ОПОРНЫЙ ИМПУЛЬС ОБНАРУЖЕН.]

[СВЯЗЬ С ЖИВЫМ КОНТУРОМ ВОССТАНОВЛЕНА.]

[ПЕРСОНАЛЬНАЯ НАСТРОЙКА ЗАВЕРШЕНА.]

Иса открылась на первом же толчке и выпустила ту самую каплю, что стояла у выхода, потом закрылась и открылась снова, уже сама, без моего вмешательства. Состав пошёл вдоль русла, и я видел, как тёмный участок принимает его, как Беркана отзывается на живое, как второй удар сердца приходит следом за первым с той рваной задержкой, к которой я успел привыкнуть за вечер и которая теперь казалась мне самым ровным ритмом на свете.

Берта опустилась на колени у стола. Плакала она молча, только плечи ходили, и здоровой рукой держала ладонь Виго, а разбитой всё пыталась убрать ему с лица прилипшие волосы и никак не могла попасть. Мастер смотрел в потолок, потом на неё, потом на меня, и в глазах у него не было ни понимания, ни испуга, одно только удивление человека, которого разбудили на середине сна. Мартен у двери сказал «ох ты ж» и больше ничего, зато лампа в его руке ходила ходуном. Со скамьи поднялся Торн, держась за затылок, и хрипло спросил, чего мы орём и кого тут кувалдой бьют, а Ульф выдохнул так, что качнулось пламя.

— Виго не встал, — повторил великан, будто оправдываясь. — Ульф говорил.

Алекс на меня смотрел. Он всё ещё держал пальцы у груди мастера, и связь передавала мне его проверку, торопливую, лихорадочную: он шёл по руслу от узла к сердцу, ощупывал стенки, искал ожог. Лицо у него было такое, какого я не видел даже в шторм, когда «Коготь Химеры» рвал мне пробку в Котле.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — проговорил он наконец, тихо, чтобы Берта не слышала, хотя Берта сейчас не услышала бы и грома. — Огонь. В грудной узел. Человеку, у которого русла держатся на одном честном слове. Если бы стенка не выдержала, у меня даже времени не хватило бы разобрать, отчего он умер, от сердца или от твоих пальцев.

— Не мог я дать ему умереть, рыжий, — ответил я. — Пришлось.

— Пришлось… — Алекс набрал воздуха и медленно выпустил его. — Держит. Стенка держит. Ты коротко дал, хорошо, что коротко. Ещё на вдох длиннее, и всё. — Он помолчал, глядя на медь. — В другой раз хотя бы скажи мне до того, как… ладно. Ладно, времени сказать не было. Понимаю.

Он сел на край чурбака, который Мартен подставил ему сзади, и некоторое время просто дышал. Я тоже сел. Рука, которой я держал проводник, затекла до плеча, и когда я наконец отпустил трубку, пальцы разжимались по одному.

[ГРУДНОЙ ЖАР ОБЪЕКТА: ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ ДИНАМИКА.]

Сколько прошло времени, сказать не возьмусь. Думаю, минут двадцать, если судить по тому, что Ульф успел дважды сходить к бочке за водой, а Мартен успел заново разжечь топку и поставить на неё котелок. Виго лежал уже на своей лежанке у стены, куда мы перенесли его с великаном, и пил. Берта поила его с ложки, потому что кружку он не удержал бы, и после каждой ложки он смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать, и всякий раз откладывал.