И в этот момент Нил увидел ИХ.

X

Они спускались с неба не на огненных колесницах, как будущие поколения станут рисовать на стенах храмов, а тихо, почти незаметно, словно холодные, прозрачные капли, и опускались на чёрную, дымящуюся землю, не оставляя на ней следов. Высокие — выше любого человека, которого он видел, — с вытянутыми головами, тонкими, как у цапель, шеями и непомерно длинными руками, на каждой из которых было по шесть узловатых пальцев, движущихся с плавной, нечеловеческой точностью. Они не носили одежд, и кожа их, бледная, чуть светящаяся, как перламутр, отражала багровый свет неба, не меняя цвета.

"Хранители", — понял он, но слово это, сколько он ни искал, не вмещало и сотой доли увиденного: это были не слуги, не стражи, а нечто бесконечно более древнее, существа, видевшие рождение звёзд и вымершие миры, пришедшие сюда не завоёвывать и не грабить, а делать то, ради чего были созданы — сеять.

Он видел, как они склонялись над тёплыми лужами у подножия вулканов, где в кипящей воде плавали хлопья минералов, как нежными, почти ласковыми касаниями длинных пальцев смешивали в ладонях капли жира, соли и металла, как закручивали эти смеси в крохотные пузырьки, которые вспыхивали на мгновение внутренним светом и либо гасли, либо — об этом он понял спустя мгновения — начинали делиться. Много раз. Миллионы раз. Тысячи неудач, тысячи крошечных искр, угасавших на глазах, и среди них — одна, потом другая, потом десять, которые, вдруг получив способность копировать себя, начинали жить.

Он понимал, не зная откуда, что видит то, что его собственные учёные называли "гипотезой первичного бульона", "мира РНК", "гидротермальных источников", и что каждая из этих гипотез была лишь слепым прикосновением к краешку огромного слоя. Всё это — и вулканы, и горячие лужи, и жирные капли — не было случайностью. Это была работа.

XI

Эпохи пролетали перед его внутренним взором, как кадры ускоренной киноленты. Бурая вода, затянутая тонкими плёнками, на которых мерцали первые колонии живых существ, неотличимых от слизи. Тёплые мелководья, где слоистые, как пирожные, холмики стромаколитов медленно, год за годом, поднимались из глубины. Он видел, как крохотные зелёные клетки, чьи потомки подарят миру кислород, жадно пили солнечный свет и выделяли газ, который для всего, что жило до них, был смертельным ядом, и как мир умирал, задыхаясь, а потом, на пепелище, поднимался вновь — другим. Он видел планету, закованную в лёд от полюса до полюса, белую, как яичная скорлупа, и тонкие трещины, сквозь которые пробивалась тёплая вода и жизнь, упрямо цеплявшаяся за существование.

И всё это время рядом были они: высокие, молчаливые, внимательные. Они не вмешивались. Они наблюдали, измеряли, делали записи на чём-то, что не было ни камнем, ни глиной, ни металлом. Иногда один из них склонялся к воде и касался её поверхности кончиком пальца, как садовник, трогающий росток, но чаще просто стояли, и в этой неподвижности Мохов ощутил невыразимую, нечеловеческую тоску существ, смотревших на своё творение и знавших, что рано или поздно оно перерастёт их.

— Вы… создали всё это? — выдавил он, не открывая глаз, и голос его, лишённый плоти, прозвучал в пустоте как шёпот. — Жизнь? Первую клетку?

— Мы запустили её, — поправил голос. — Как вы запускаете огонь, не используя дров. Всё остальное — планета и время. Мы стояли у источника жизни на этой земле до того, как она зародилась. Мы не изобретали бабочек, рыб или птиц. Мы лишь дали начало цепочке, а затем следили за тем, куда она поползёт. Иногда мы убирали с пути слишком опасные ветви. Чаще — просто смотрели.

Перед ним проплыли моря, кишащие диковинными, ни на что не похожими существами с панцирями и хоботами, потом — выходцы на сушу, тяжёлые, неуклюжие, потом — леса папоротников выше любой пирамиды, исполинские ящеры, топчущие землю, и чёрная, огненная точка, пронзающая небо над тем, что позже назовут Юкатаном. Хранители наблюдали и за этим: не отвернулись, не протянули руки, не попытались изменить. "Это не наша работа", — донёсся до него обрывок мысли, и в этом отказе вмешиваться было больше милосердия и больше жестокости, чем в любом человеческом божестве.

XII

Картина сменилась, теперь потекла медленнее, почти осязаемо. Он стоял на краю саванны, где высокая трава клонилась под горячим ветром, а над горизонтом вставало огромное, уже привычное, солнце — то самое солнце, что палило над Нилом, над пирамидами, над его временем. Вдали, у подножия невысокого холма, у озера с зеленоватой водой, двигались стаи существ, отдалённо напоминавших людей: коренастые, покрытые шерстью, с покатыми лбами и сильными, толстыми пальцами. Они собирали корни, дрались за добычу, прятались от хищников в ночных кронах деревьев, и в их глазах, диких и настороженных, ещё не было того, что делает существо человеком.

Но Хранители были здесь. Их стало меньше, они выглядели усталыми и осторожными, как путники, дошедшие до конца долгой дороги. Один из них — он был выше остальных, и, как показалось Мохову, в движениях его читалась особая, величавая плавность — склонился над неглубокой чашей из блестящего, словно ртутного, материала, в которой переливалась густая, как мёд, жидкость, и позволил упасть из неё капле — похожей на тонкую, светящуюся, словно нить жемчуга света. Нить повисла в жидкости, свернулась в спираль, и спираль эта, дрогнув, начала разворачиваться, соединяясь с другой, иной, взятой у существа, лежащего рядом на каменном ложе, — одной из тех покрытых шерстью самок, спавшей глубоким, мертвенным сном.

— Вот так, — прозвучал голос, ставший почти шёпотом. — Из своего собственного рода мы взяли нить и вплели её в нить этого мира. Не для того, чтобы создать себе слуг. Мы не умеем долго жить в одиночестве и не умеем уходить, не оставив после себя наследников. Мы хотели, чтобы жизнь, которую мы зажгли, однажды смогла посмотреть на небо и спросить: откуда я?

Он понял с той мучительной ясностью, какую приносят только предельные откровения, что видит рождение собственного вида. Из чаши, спустя много дней, на руки Хранителю лёг крохотный, красный, сморщенный комочек — существо с двумя руками, пятью пальцами на каждой, с гладкой кожей и тёмными, ещё не открывшимися глазами. Новорождённый вздохнул, закричал тонко и пронзительно, и в этом крике было что-то, от чего Мохов, даже не имея тела, ощутил, как у него перехватило горло: впервые за четыре миллиарда лет Земля услышала голос, который не был голосом зверя, ветра или воды.

— Шестой палец мы оставили в своей крови, — продолжал голос, пока Хранитель бережно укладывал младенца в плетёную колыбель. — Чтобы вы не были слишком похожи на нас: чужая планета не принимает чужих форм. Но изредка он возвращается. В ваших детях. И вы обрезаете его при рождении, называя пороком. Вы не знаете, что носите в себе знак свыше.

Мохов, в чьём сознании вспыхнуло внезапное воспоминание, — об университетском учебнике, где мельком упоминалось, что у человека двадцать три пары хромосом, а у всех остальных человекообразных обезьян — двадцать четыре, и что вторая человеческая хромосома представляет собой результат слияния двух, срастившихся когда-то в единое целое, оставив на месте шва тонкий, едва заметный рубец, — выдохнул, и дыхание его дрогнуло:

— Место сшивки… Так вот что это.

— Это не единственный шов, — отозвался голос. — Но самый заметный. Вы нашли его сами, не понимая, что нашли.

XIII

Свиток времени вновь свернулся, мир качнулся, потемнел и растворился в блёклом, предрассветном сумраке. Ветер ударил ему в лицо, камень под коленями снова оказался шершавым и холодным, а в ушах, постепенно возвращаясь из невероятной дали, зазвучал привычный гул, тот самый, что поднимался из глубины плато. Он понял, что стоит на коленях на вершине недостроенной пирамиды, судорожно вцепившись пальцами в щербатый край блока, а по щекам его, не стесняясь, текут слёзы, которых он не заметил.