— Значит, вот где ты пропадаешь по ночам.

XII

Он обернулся так резко, что едва не потерял равновесие, зацепившись ногой за ножку низкого столика, и увидел её: из тени шагнула Кира. Та самая Кира, с её прямым носом и чуть выступающими скулами, со шрамом над левой бровью, в своём привычном полевом костюме цвета хаки, с выбившейся из-под косынки прядью волос, которую он столько раз нетерпеливо убирал ей за ухо. Её взгляд, обычно тёплый и насмешливый, сейчас метал в него короткие, колючие молнии, а губы были сжаты в тонкую, дрожащую от ярости линию.

— Кира? — прошептал он, и голос сорвался, как у мальчишки. — Ты… как ты здесь оказалась? Как ты вообще…

— Как я оказалась? — Она шагнула ещё ближе, и каждый её шаг гулко отдавался в звенящей тишине покоев. — Это ты мне объясни, как я тут оказалась! Я тебя обыскалась. Я месяцами по всем краям света бегала, ночей не спала, в полицию ходила, у Рейнманна в ногах валялась, а ты, оказывается, вот где. Лежишь в обнимку с какой-то египетской шлюхой!

— Подожди, — заговорил он, лихорадочно натягивая нагрудник и никак не попадая в завязки, — подожди, я могу объяснить. Это не то, что ты думаешь. Это совсем не… Меня привели сюда силой, я даже не…

— Не надо, — оборвала она холодно и скрестила руки на груди, так, как делала всегда, когда решение было уже принято и обсуждению не подлежало. — Не надо мне ничего объяснять. Я всё вижу своими глазами. Знаешь что? Я подаю на развод. Завтра же. Как только вернёмся домой, если мы вообще когда-нибудь туда вернёмся.

— Кира, послушай, — Он шагнул к ней, протягивая руки, ещё не веря, ещё не смея поверить собственным глазам, тому, что она здесь, что кошмар последних месяцев кончился, что вся эта безумная история с веками и фараонами оказалась лишь страшным сном, и теперь надо только объяснить, всё объяснить, и она поймёт, она всегда понимала…

Но в тот самый миг, когда её рука поднялась, чтобы оттолкнуть его, неровный свет единственной лампы упал на её пальцы, и он увидел — с той омерзительной, медленной ясностью, с какой иногда замечаешь страшное в самых привычных вещах, — что на этой руке не пять пальцев, а шесть. Шесть длинных, узловатых, неестественно гибких пальцев, лишних суставов которых не мог скрыть никакой полумрак.

Холодный пот выступил у него на лбу, на спине, на ладонях. Он отшатнулся, налетев бедром на край столика, и крик вырвался из горла раньше, чем он успел осознать, что кричит:

— Ты не Кира!

Лицо перед ним медленно, почти с ленцой скривилось в улыбку — кривую, неровную, чужую, — и в следующий миг черты его потекли, как воск под жаром, теряя привычные очертания; плечи расправились и вытянулись, фигура стала выше, тоньше, угловатее, кожа приобрела желтоватый, словно выточенный из старой кости оттенок, а глаза, ещё секунду назад горевшие живым человеческим гневом, стали холодными, глубокими и бесстрастными, как два колодца в безлунную ночь. Перед ним, невозмутимо опираясь на длинный посох, стоял Хранитель.

XIII

— Тебе стоило бы получше следить за своими мыслями, — произнёс он без малейшего выражения. — Ты веришь всему, что способно вызвать в тебе боль. Это очень удобное свойство. Благодаря ему вас так легко вести.

— Ты… — Мохов задыхался, не находя слов, и только сейчас осознал, что весь дрожит, как человек, вытащенный из ледяной воды. — Зачем? Что тебе нужно? Ты… ты это подстроил? Это всё? Она, вино, сегодняшний вечер?

— Не всё, что случается с тобой, происходит по моей воле, — спокойно ответил Хранитель. — Но ничто не происходит без моего ведома. Запомни это. Мы можем быть, где угодно и кем угодно — рабом, писцом, вельможей, женой. Мы можем быть голосом в твоей голове и лицом в толпе. Ваши судьбы, ваши жизни, ваши привязанности — это нити, которые мы держим в пальцах. Иногда мы тянем за них. Иногда просто смотрим, как вы запутываетесь сами.

Мохов бросил взгляд на спящую царицу, чья грудь по-прежнему ровно вздымалась под тонкой тканью, и по его телу прокатилась волна ледяного отвращения, обращённого теперь не на неё, а на самого себя.

— Она проснётся и позовёт стражу, — сипло сказал он. — Они меня убьют.

— Она не проснётся до рассвета, — возразил Хранитель. — Вино, что ты пил, было приправлено настоем голубого лотоса и корня мандрагоры. Он развязывает руки и туманит волю, но не оставляет в памяти ничего, кроме смутного, приятного сна. Твоя госпожа давно привыкла к этому средству и использует его не первый год. Мерититес любит красивых, молодых и сильных мужчин, — он произнёс это тем же ровным голосом, каким мог бы перечислять количество блоков в ряду кладки. — Об этой её слабости знают немногие, и ещё меньше тех, кто смеет говорить о ней вслух. Владыка либо не догадывается, либо предпочитает делать вид, что не догадывается, пока сам развлекается с юными рабынями. Вот только любовники царицы, чужеземец, не долго остаются в живых. Ипи, её верный управитель, на рассвете, в тростниках за рвом, заботится о том, чтобы никто из них не проболтался. Их было… — он на миг задумался, — одиннадцать. Ты был бы двенадцатым...

Мохов почувствовал, как по спине прошёл мороз, и на мгновение перед глазами встало лицо Ипи — тот вздох в пустом коридоре, та усталая, равнодушная жалость, с какой управитель вёл его по галереям, словно кого-то, кого уже внесли в список. Ему захотелось закричать, броситься к двери, но ноги не слушались.

— Но ты уцелеешь, — продолжил Хранитель. — Сегодня Ипи не получит приказа, а утром царица проснётся с лёгкой головной болью и воспоминанием о странном, но приятном сне, в котором ей привиделся чужеземец с серыми глазами. Не больше. Остальное я позабочусь стереть.

— Почему? — спросил Мохов, с трудом разжимая пересохшие губы. — Почему ты не дал им…

— Потому что ты мне нужен живым, — ответил тот, и в его голосе промелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее раздражение. — И потому что ты просил ответов. Я слышу, как ты думаешь о них ночами. Ты хотел потребовать их у меня при первой же встрече, не так ли? Что ж. Ты их получишь. Но не здесь. В таких стенах правда звучит слишком тихо.

Он протянул свободную руку — длинную, узловатую, с шестью тонкими пальцами — и, прежде чем Мохов успел отшатнуться, коснулся его запястья. Пальцы Хранителя оказались сухими и прохладными, как камень, лежавший в тени, и от этого касания по телу пробежала волна колючего, электрического холода.

Мир сложился.

Иначе он не сумел бы описать это впоследствии: не было ни вспышки, ни головокружения, ни падения, — только ощущение, будто сама ткань пространства, как лист папируса, неспешно, почти вежливо перегнулась пополам, и расписные стены, золочёное ложе, запах лилий и мирры, спящая женщина, лампа, вьющаяся струйкой дыма, — всё это в одно мгновение провалилось куда-то в складку, а на его место вклинилось нечто необъятное, холодное и пустое.

Он стоял на коленях, судорожно хватая ртом воздух, а под его ладонями был шершавый, не остывший ещё после дневного зноя камень. Над ним, до самого горизонта, раскинулось чёрное небо, осыпанное такими крупными, такими яркими и близкими звёздами, какие можно увидеть только в пустыне, вдали от людских огней. Дул сухой, прохладный ветер, пахнущий пылью, камнем и далёкой водой. Внизу, у самых его ног, уходил в темноту исполинский ступенчатый склон, на котором то тут, то там горели крошечные огоньки сторожевых костров, а ещё ниже, будто пригоршня рассыпанных углей, мерцал рабочий посёлок.

Он понял, где находится, ещё до того, как поднял голову и увидел на фоне звёзд тёмную, чуть сутулую фигуру с посохом, вырисовывающуюся на самом краю верхней площадки. Это была вершина недостроенной пирамиды Хуфу — той самой, в чреве которой он вычерчивал коридоры, — и в этот предрассветный час на ней не было ни одной живой души, кроме них двоих.

— Встань, — негромко сказал Хранитель. — Здесь тебя никто не услышит, а то, что я собираюсь тебе рассказать, не предназначено для чужих ушей — ни для ушей Хемиуна, ни для ушей самого владыки. Ты думаешь, что строишь усыпальницу для бога на земле. И все твои знания в будущем замешаны именно на этом. Но ты ошибаешься, Нил Мохов. В этих пирамидах, никогда не было усыпальниц.