VI

— Ты долго идёшь, чужеземец, — раздался из-за полупрозрачного полога низкий, чуть хрипловатый голос, и от этих слов по спине его пробежал холодок, не имевший ничего общего со сквозняком.

Царица Мерититес, по ту сторону своего шёлковистого убежища, возлежала на животе, подложив под подбородок согнутые руки и выставив напоказ, не то из небрежности, не то из хорошо рассчитанного кокетства, босые, выкрашенные хной ступни. Ей могло быть около тридцати пяти — возраст, в котором женщина её эпохи, по меркам Древнего царства, уже считалась зрелой, но не утратившей лучших своих красок, — и в чертах её лица, гордых и чуть тяжеловатых, было что-то от камня, отполированного множеством прикосновений: скулы высокие и выпуклые, подбородок, сохранявший нежную округлость, большие миндалевидные глаза, густо подведённые чёрной сурьмой и зелёной малахитовой краской, — взгляд тёмный, ленивый и хищный, как у львицы, наблюдающей за дичью с безопасного расстояния.

Одета она была в платье из того "тканого воздуха", о котором Мохов читал в египетских текстах, не вполне веря, что речь идёт о материи, а не о поэтическом образе: тончайшее льняное полотно, сложенное мелкими складками и столь прозрачное, что скорее подчёркивало, чем скрывало линии тела, облегало её узкое, гибкое, золотистое от масел тело, оставляя открытыми плечи и руки. Тяжёлая масса чёрных волос, заплетённых в множество тонких косичек, спускалась на плечо, а на шее мягко мерцало широкое ожерелье из бирюзы и сердолика, чьи цвета в свете ламп казались то холодными, то горячими.

— Подойди, — приказала она, и когда он, не сразу совладав с онемевшими ногами, сделал несколько шагов вперёд и склонился в поклоне, она, чуть приподнявшись на локте, разглядывала его ещё долго, не говоря ни слова, и в этом молчании было нечто от кошки, которая, нежно прищурившись, уже решила для себя, с какой стороны она подползёт к своей добыче.

— Так вот каков он, — произнесла она наконец, медленно, смакуя каждое слово, будто пробуя на вкус дорогое вино. — Чертёжник, которого мой владыка приглашает на праздник, а его двоюродный брат, наш толстый Хемиун, прячет от нас за своими табличками. В тот раз ты мне показался выше. И… темнее. И тем не менее ты достаточно высокий, хотя совсем не такой, как наши. Странный. Серые глаза. У нас так смотрят только статуи, в которые вставлен горный хрусталь.

— Благодарю, госпожа, — выдавил он, чувствуя, как язык мучительно не слушается его.

— Не благодари. Я ещё не сказала ничего, за что стоило бы благодарить. — Она улыбнулась уголком рта, и в улыбке этой мелькнуло что-то столь откровенное, что он поспешно опустил глаза. — Сядь. Там, на скамье у столика. Не бойся: сегодня здесь нет ни писцов, ни придворных, которые подсматривали бы за каждым твоим вздохом. Мой супруг, владыка Обеих Земель, как тебе, вероятно, уже известно, — она слегка растянула слова, — на четыре дня оставил меня, покинув плато ради Белых Стен, где его ждут какие-то неотложные дела с зерном, налогами и вельможами, вечно недовольными тем, что им мало дали. Мне о них, разумеется, не докладывают. И вот я, по воле вечных богов, остаюсь здесь одна, в окружении служанок, которые умеют только кланяться, и нескольких евнухов, у которых давно закончились все истории. Я скучаю, чужеземец. Ты ведь не откажешь царице в такой простой милости — развеять её скуку?

VII

Он опустился на низкую скамью с резными ножками в виде львиных лап, стараясь не смотреть на ложе, но каждая его клетка тела с болезненной, раздражающей отчётливостью ощущала присутствие женщины, неторопливо спускавшей босые ноги на ковёр. Служанка Таэт, повинуясь едва заметному кивку, исчезла за боковой занавесью и вернулась через минуту с подносом, на котором стояли высокий глиняный кувшин с запечатанным илом горлышком, двумя алебастровыми кубками, тонкой льняной тканью для процеживания, блюдом с финиками, смоквами и лепёшками, обмазанными мёдом.

— Налей гостю, — приказала царица, лениво перебирая бусы на груди, — и мне тоже. Сегодня мы пьём то, что мой супруг приберегает для самых почётных своих посланников.

Девушка сломала печать на кувшине — тёмная глина с оттиском в виде крохотного иероглифического знака осыпалась на поднос, — и Мохов, не удержавшись, наклонился чуть вперёд: на плече сосуда виднелась короткая запись, выведенная чёрной краской, и он без труда прочёл её: год правления, название имения в низовьях Дельты, имя винодела и слова: "вино доброе, для внутренних покоев". Профессиональная привычка оказалась сильнее всех сомнений и тревог: перед ним была именно та самая надпись, какие он десятки раз разбирал по обломкам амфор в лабораториях, только живая, свежая, пахнущая глиной и виноградом, а не пылью веков.

— Ты читаешь? — удивилась царица, заметив его взгляд. — Даже это?

— Это легко, госпожа, — ответил он, подбирая слова. — Но я не думал, что вино из Дельты привозят так далеко, в самую глубину дворца, да ещё в сосудах с такими пометками.

— Лучшие виноградники принадлежат моему мужу, — произнесла она, принимая из рук служанки свой кубок и поднося его к лицу, чтобы вдохнуть аромат. — Они лежат в западных низовьях, там, где Нил разбивается на рукава, перед тем как отдать себя морю. Там ягоды наливаются чёрным соком, а земля пахнет так, что даже скот, пасущийся под лозой, дышит медленнее. Но пьют его только те, кого владыка желает отметить. Пей, не стесняйся.

Он поднёс налитый служанкой кубок к губам. Вино, процеженное сквозь лён и охлаждённое в пористом сосуде, оказалось почти чёрным, густым, с тёмно-рубиновым отливом, и в аромате его, сложном, чуть смолистом, угадывались ягоды, дым, мёд и что-то ещё, пряное и чуть терпкое, как тёплая сухая трава, — не то ромашка, не то можжевельник. Вкус был сладким и мягким, но к самому концу, на языке, оставалась лёгкая, едва уловимая горечь, которую он принял за особенность выдержки, вроде той, что обычно придают смолой, добавляемой в вино при брожении. Он не стал расспрашивать, а лишь кивнул, пряча смущение за очередным глотком, и, чувствуя, как по телу разливается мягкое тепло, подумал: "Вот оно, то самое вино, о котором писали в учебниках. Знал бы кто из моих коллег…"

Царица, не спуская с него глаз, лишь слегка пригубила из своего кубка, а затем, едва заметно улыбаясь, поставила его на столик нетронутым.

VIII

— Расскажи мне о своей стране, — попросила она, неспешно спуская на пол вторую ногу и, поджав под себя колени, устраиваясь на ковре у подножия ложа так, что теперь их разделяло не более трёх шагов. — Хемиун говорит, что никто из его писцов не слышал о ней. Откуда ты явился? Кто твой народ? Какой крови ты, чужеземец?

Он озвучил то что уже говорил другим неоднократно, — историю, в которой не было ни слова лжи, а лишь тщательно подобранные слова, не позволявшие услышать больше, чем следовало.

— Я родился далеко на севере и востоке, госпожа, — медленно произнёс он, глядя в стоявший перед ним кубок. — В земле, что лежит за горами и, за морем, которое у вас называют Великой Зеленью. Там не бывает разлива, как у вас. Там реки зимой покрываются льдом.

— Льдом? — Она приподняла тонко прорисованную бровь. — Это что?

— Вода, ставшая камнем, госпожа. Холод там так силён, что вода твердеет, и по ней можно ходить, как по земле, и возить на санях грузы. С неба падает белая пыль, холодная, как лёд, и мягкая, как пух, и покрывает землю толстым слоем на много месяцев.

— Белая пыль, — повторила она тихо, словно пробуя слова на язык, и в её глазах мелькнуло почти детское любопытство. — Значит, правда то, что рассказывают торговцы с нагорий, но в чём они сами сомневались… А твой народ? Какие боги у вас? Какие обычаи? Ты женат?

Здесь слова застряли у него в горле. Образ Киры возник перед ним так отчётливо, словно она сидела рядом на соседней скамье, склонив голову и чуть щурясь, как делала всегда, когда он говорил о чём-то трудном.