Ахмедшах заперся в своих покоях и целый день никого не принимал. Он пил кофе, курил кальян, смотрел в стену. Мысли метались, как мухи в банке. Нужно было принять решение. Если он объявит войну Персии, это отвлечет народ, но война без денег — это самоубийство. Если он признается, что виноват кто-то другой — например, его же придворные маги, — это вызовет еще больше хаоса. Если он пойдет на поклон к янычарам и попросит их подождать, он потеряет лицо. А если потеряет лицо, то потеряет и власть, а с ней и голову.

И тогда он решил.

Наутро был издан указ, который гласил, что виновниками кражи казны являются персидские лазутчики, внедрившие в биржу зловредный магический вирус. Указ обвинял персов в покушении на благосостояние османского народа и требовал мобилизации для наказания врага. Тут же появились объявления, что султан лично возглавит поход на Персию, как только будут собраны деньги. С купцов снова потребовали налоги — на этот раз «добровольные пожертвования на оборону». Те, кто отказывался, объявлялись пособниками персов.

Слухи о войне разлетелись по городу быстрее, чем пожар по сухой траве. Часть народа действительно переключилась — вместо того, чтобы думать о пустой казне, люди начали обсуждать, как они разгромят ненавистных персов и сколько всего захватят у них. Патриотические настроения закипели, особенно среди молодежи. Кое-где даже прошли стихийные митинги в поддержку султана.

Но старые, бывалые янычары не купились на эту уловку. Они знали, что война требует денег, а денег нет. Их офицеры открыто говорили в казармах: «Султан врет нам. Он не сможет вести войну. Он просто хочет заставить нас замолчать и дать ему время. А потом нашими телами он устелет себе дорогу».

Командир, упоминавший Мехмета, распространял среди янычар листовки, которые гласили: «Мехмет — истинный наследник. Он вернет нам жалованье и накажет виновных. Не дайте Ахмедшаху обмануть вас снова».

В глубине души Ахмедшах знал: он обманывает всех. Он знал, что персы, скорее всего, не виноваты. Настоящий вор был тот, кто подсунул этот вирус, но следы вели в Персию слишком уж аккуратно, слишком чисто. Он был прожженным интриганом и умел различать настоящий заговор и липовый. Это был липовый. Но признаться в этом означало потерять все.

Он смотрел на карту Персии, висевшую на стене, и видел там горы, пустыни, города. Он никогда не хотел воевать с ними по-настоящему. У него не было ни людей, ни ресурсов. Но если он не сделает вид, что готов к войне, народ сметет его со всеми его министрами. Ахмедшах вызвал главного визиря.

— Готовь армию. Но медленно. Очень медленно. Мы будем собираться несколько месяцев. За это время я найду способ пополнить казну. Если нам повезет, Персия сама предложит мир, и мы сможем получить репарации. А если нет…

Он не договорил. Визирь понял и без слов.

За окном уже сгущались сумерки. Ахмедшах подошел к окну и увидел, как на улицах зажигаются фонари. Где-то там, среди тысяч домов, готовился бунт. Где-то там янычары шептали имя его сына. А он, султан Османской империи, повелитель правоверных, стоял у окна и чувствовал себя загнанным зверем, обложенным со всех сторон.

— Персия, — сказал он сам себе, пробуя слово на вкус. — Персия, Персия, Персия.

Звучало как заклинание. Как молитва. Как единственное спасение.

Он знал, что это обман. Но выбора не было.

Через три дня он подпишет указ о мобилизации и, наверное, впервые в жизни поедет в общую мечеть, чтобы показать народу свою набожность. Он будет говорить о священной войне, о защите ислама, о том, что персы осквернили святыни и предали его доверие. Он будет играть роль, которую от него ждут.

А ночью, когда никто не видит, он будет сидеть в пустой комнате и бояться. Бояться, что завтра все рухнет. Что янычары ворвутся во дворец. Что его сын войдет в город с триумфом, и толпа будет кричать: «Долой самозванца!» И его, Ахмедшаха, победителя множества битв, просто сотрут из истории, как ненужную строчку в летописи.

Но пока он был жив, пока у него была тень надежды, он не сдавался. Он приказал усилить охрану дворца, отправил тайных гонцов к своим верным пашам в провинции и начал составлять списки неблагонадежных. Мехмету он пошлет подарки и обещания, может быть, даже предложит вернуться — но с условием, что тот откажется от престола. А если не откажется…

Ахмедшах достал из сейфа маленький пузырек с ядом — подарок венецианских дипломатов на случай, если все пойдет не так. Он долго смотрел на прозрачную жидкость, потом убрал ее обратно.

— Не сейчас, — прошептал он. — Еще не сейчас.

За стеной кабинета слышались голоса слуг, которые наводили порядок. На площади внизу стихли крики — но только на время. Завтра они вернутся. И послезавтра тоже. Война с Персией была единственной картой, которую он мог разыграть. И он разыграет ее, даже зная, что карта фальшивая.

За окнами ночь над Стамбулом была тихой и звездной, но в этой тишине уже слышался гул грядущего шторма. Султан закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Завтра будет новый день, и он встретит его на троне. Пока он на троне — он жив. А живые всегда борются….

На следующий день Дарий получил ультиматум от турков — это произошло в тот момент, когда его казначей с выпученными глазами докладывал, что он стал нищим. И все деньги утекли к туркам. В ярости Дарий разбил тяжелый кубок об голову казначея и в бешенстве отдал приказ спешно готовиться к войне. В отличии от султана, он сразу поверил, что турки вероломно решили лишить его денег и победы над почти сдавшимся Египтом. А значит, сначала он раздавит гадину, пригревшуюся под боком, а потом вернется в страну пирамид и наконец заберет то, что считает своим… Сердце Египта.

Глава 18

Очнулся я как-то резко — вот вроде иду, а вот лежу. В постели, не один, что примечательно. С сестрой — что очень возмутительно. Но одетый — так что все простительно.

— Эм, и долго я так? — спросил у Лены, что лежала рядом и копалась в планшете.

— Минут тридцать, — посмотрела она на часы.

— А как я тут оказался?

— Так я ж знала, что они тебе «За здравницу» поднесут. А после нее на ногах никто не выстоит. Вот я тебя к себе и отвела — знала, что быстро в себя придешь.

— Ох, сестренка, что бы я без тебя делал? — потянулся я, с радостью понимая, что трезв и ничего не болит.

— Валялся бы на полу и пускал слюни. А еще храпел.

— Эй, я вообще-то не храплю!!!

— Мне видней. Точней, слышней. Ну что, пришел в себя?

— Агась, — кивнул я. — И даже ничего не болит, что очень удивительно.

— Нормально. Их бурда, хоть и крепкая, да на полезных травах настоянная. Хорошо организм восстанавливает. Только часто ее употреблять нельзя. Значит, приняли они тебя в свой круг — гордись. Там только самые влиятельные люди империи заседают. Мне вот, например, туда хода нет.

— Обязательно погоржусь, но потом. И пить больше с ними не буду. А сейчас пошли гулять. Плохо это — гостей одних оставлять.

Встал, поправил форму, причесался перед зеркалом — вроде нормально. Ну, и пошли мы с ней под ручку в народ, который только разогревался, и Левчик, например, был еще почти трезвым. Ну, что такого могло произойти за какой-то час, что меня не было? Как оказалось, много чего.

Наташенька Темирязьева отчего-то в себя сильно поверила и принялась громко обсуждать то, что жена будущая должна делать, а что нет. Например, деньги в семью зарабатывать — можно. А вот шляться по казармам, полным потных мужиков — это «фи».

В ее оправдание можно сказать, что она чуть набралась, вот язык и развязался. Было вообще странно, что они поперлись с нами, но, видать, это судьба.

Изабелла подобного не стерпела и влепила ей звонкого леща, от которого будущая гроза экономики России улетела в кусты.

За свою невесту попытался заступиться Андрей, показав сильно могучее, пусть и немного пьяное колдунство. Но увы, братцу оказалось не по силам тягаться с человеком, прошедшим специальную подготовку. Так что он, даже не успев толком полыхнуть пламенем, улетел следом за Наташей.