— Где она? — спросил Овсянников.

Один из хозяев показал вверх по протоке.

— Верст десять отсюда будет, — перевел Илька. — Там зимовье.

Я отметил направление на схеме.

Албазов выяснил, что осенью люди купца уже приезжали, забрали часть меха и осмотрели зимовье. Дорогу им показал Даги, хотя сам утверждал, что промысел никому не отдавал.

Этого Овсянникову хватило.

Перед Лончаковскими правлением пока оставался Тонга — до решения Эпова. Новый сбор ясака Глеб Маркелович запретил. Долги и спор о промысловой речке велел разбирать только в Лончаково, когда китайский купец снова появится в этом гасяне.

До сумерек переписали семь дворов, долги и сведения о ясаке. Один из хозяев показал мне развилку зимника, откуда уходили к спорной речке, и я закончил со схемой.

Когда вернулись, Албазов сообщил:

— Семен с Тимофеем нижнюю протоку проверили. Свежих следов с той стороны нет.

Перед отъездом Овсянников велел Тонге и Даги на следующий день явиться в Лончаково.

Уже возле коней он спросил Ильку:

— Много еще таких гасянов, где гольды в должниках перед китайцами?

— Хватает.

Глеб Маркелович сел в седло.

— М-да. Границу на карте провели давно, а что возле нее живет по старому порядку, толком не знаем.

В Лончаково мы вернулись в сумерках. Впереди ехал Овсянников с Албазовым, за ними остальные. Никто особо не болтал. За день намерзлись, вымотались, да и подумать было о чем. Въезжая в станицу, Глеб Маркелович придержал коня и оглянулся.

— Утром все, кто сегодня ездил, к правлению не тащитесь. Денис Павлович сам доложит по десятку. Громов, тебя жду со схемой. Морозов, ты тоже приходи.

— Понял, — ответил я, а Илька молча кивнул.

У станичной конюшни мы разошлись. Пока ставил Беркута, окончательно стемнело. Приморозило знатно. Курени топили сильнее обычного, и над крышами столбы дыма стояли ровно, словно по струнке.

В окнах нашего дома горел свет. Едва я открыл калитку, дверь в сени распахнулась. На порог вышла Саша.

— Наконец-то. Я уж думала, опять до ночи где-нибудь задержат.

— Почитай, так и было.

Она пропустила меня внутрь и сразу принялась помогать раздеваться.

— Сымай, гляди-ка, задубел весь.

Мех и вправду схватился от мороза и покрылся инеем. Саша помогла стянуть полушубок, повесила ближе к печи, туда же положила рукавицы.

На столе дожидался чугунок со щами. Рядом лежали ржаной хлеб, сало, чеснок и маленькая тарелочка тертого хрена. Пока я устраивался, Саша налила мне щей и только после этого села напротив.

За едой рассказал про две семьи в гасяне, про старый долг за муку, железо, порох и серебро, про требование отдать его мехами, и что до полного расчета они лишатся родовых угодий.

Саша слушала молча.

— И что Овсянников решил? Где же они того соболя добудут, чтобы рассчитаться, если на своих угодьях охотиться не смогут?

— Этого, Саша, не знаю. Атаман пока ничего окончательно не решил. Даги с Тонгой завтра придут, а дальше, видать, Эпов решать станет.

Она поднялась, убрала пустую миску и сняла мой полушубок с крюка, разглядывая.

— Ты чего это на ночь глядя решила?

— Обещала же после свадьбы разобрать.

Саша села ближе к лампе, взяла маленькие ножницы и осторожно принялась подпарывать старую строчку вокруг поврежденного места.

Пока она разбирала шов, я достал испорченную рубаху. Ту тоже требовалось чинить. На боку ткань была распорота, вокруг старого пореза темнело бурое пятно, которое так до конца и не отстиралось.

— Эту проще на тряпки пустить и новую сшить, — решила Саша.

— Жалко. Вон какая удобная.

— Тогда поставлю вставку изнутри.

Она провела пальцем вдоль разреза.

— Еще пару таких поездок, и весной нам не мастерскую строить придется, а отдельный лабаз для твоей подранной одежды.

— Мастерскую все равно ставить надо, — улыбнулся я.

— И конюшню.

— Это верно. Причем конюшню в первую очередь.

— Нет. Сначала амбар нужен. Где зерно хранить станем?

Поспорили еще немного, но я стаял на своем и в конце концов сошлись: как только оттает земля, начнем с конюшни. Потом амбар, а там и до мастерской руки дойдут.

С огородом тоже работы хватало. Снег сойдет, надо участок чистить, корни корчевать, грядки размечать. По первости все это еще и перекопать будет не просто. Саша уже прикидывала, где посадит лук, капусту, репу и огурцы. Я напомнил про картошку.

— А еще пасеку надо определить, — сказала она.

— Места у нас хватит.

— Места-то хватит. Вот рук бы хватило, Андрей.

— Вдвоем потихоньку управимся.

Саша улыбнулась.

— Пока вдвоем. А там как Бог даст.

Мороз крепчал. В печи потрескивали дрова. Сидеть дома рядом с Сашей и говорить вот так, о простом, о нашем хозяйстве и будущем, было непривычно. Давно у меня на душе не бывало настолько тепло.

Утром мы с Илькой подошли к правлению почти одновременно. Глеб Маркелович сперва окинул побратима взглядом.

— Как рана?

— Лучше уже, атаман. В дороге вчера даже не беспокоила почти.

— Все одно перед возвращением в гасян Юдинцеву покажешься. И самовольничать мне не вздумай. Ты нам живой и здоровый нужен, а не калечный.

— Покажусь, не убудет с меня, — пожал плечами Илька.

После этого Овсянников махнул мне на дверь кабинета.

— Заходи, Андрей. И дверь прикрой.

На столе лежали вчерашние записи Албазова. Я развернул сделанную схему.

— Здесь сам гасян. Вот протока. Отсюда зимник идет. Спорная речка уходит сюда, примерно верст на десять. Зимовье, со слов хозяина, стоит вот тут.

Глеб Маркелович внимательно посмотрел.

— Годится. Эпову точное межевание сейчас без надобности. Ему понимать надо, где все это находится.

Он забрал полевую книжку, сверил пометки и убрал ее в стол.

— До вечера свободен, Андрей.

— Тогда дозволите с хозяйством разобраться? После свадьбы половина вещей у бабы Серафимы, половина у крестного. Где что лежит, мы и сами уже не знаем.

Овсянников усмехнулся.

— Ладно, до завтра отпускаю. Иди. Раз уж семью завел, теперь узнаешь, что службу нести иной раз проще, чем хозяйство вести.

Саша уже ждала меня дома.

— Отпустили?

— На весь день.

Я довольно улыбнулся.

— Тогда сначала к бабушке. Я вчера вспомнила, что швейная корзина у нее осталась. И дедовы книги. И белье не все перевезли.

Крестный дал нам легкие сани. Олег, услышав про перевозку, увязался сам.

— Чего вы вдвоем таскать будете? Я помогу.

— Добре, Олег. Если не занят, пошли. Так точно быстрее управимся.

От бабы Серафимы в итоге увезли куда больше, чем я ожидал.

Большой Сашин сундук и часть приданого перевезли раньше. Теперь забрали остатки: повседневные кофты и юбки, несколько свертков белья, корзину с нитками, лентами, иглами и прочими приспособами для шитья, стопку старых книг в потертых переплетах и небольшую деревянную коробку с семейными мелочами.

Дома разгрузили сани и принялись разбирать свадебные подарки.

Оленью постель Ильки развернули первой. Шкуры были мягкие, густые, прекрасно выделанные.

— На кровать? — спросил я.

Саша покачала головой.

— А перина тогда нам на что?

Перину привезли из Хабаровки Олег с Акулиной Никитичной. Вместе с подаренными одеялами и подушками постелей теперь хватало, чтобы разместить чуть ли не половину родни.

— Значит, эту про запас?

— Конечно. Летом стряпку поставим и большой стол с навесом, вот на лавки постелем.

Оленьи шкуры свернули мехом внутрь и убрали в сундук.

Туда же пошли два новых одеяла, часть рушников и запасное белье.

Самовар из Козловской, подарок атамана Эпова, занял почетное место на столе. Саша сперва хотела убрать его подальше, чтобы не закоптить, потом решила, что вещь для того и подарена, чтобы ею пользоваться. Только велела мне начистить до блеска.