— Выглядит слишком уж складно, — сказал я.

Дядя посмотрел на меня.

— Потому сведения и сводят в одно дело. Проверяют, откуда приходили партии скота и фуража, кто имел доступ к складам, где пересекались поставщики и возчики. В несколько мест отправлены люди с проверкой. Но пока это все еще россыпь происшествий. Прямой связи между ними не выявили.

— Руднев может быть связан? — спросил я.

— Все возможно. Но пока рано все беды на Савву вешать. Факты нужны.

Дядька собрал донесения в одну стопку, затем вынул из ящика сложенную газету.

— Теперь о том, ради чего вы так спешили.

Это был номер трехдневной давности. На второй полосе стоял небольшой заголовок:

«ВОСКРЕСНОЕ ПОСТРОЕНИЕ ВЛАДИВОСТОКСКОГО ГАРНИЗОНА».

В заметке сообщалось, что в воскресенье, двадцать первого января, на гарнизонном плацу состоится построение местных частей в присутствии военного губернатора Приморской области и наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Федоровича Унтербергера. Отдельно пояснялось, что его превосходительство прибыл во Владивосток для осмотра крепостных работ, укреплений и гарнизона.

После построения обещали вручить пожалованные награды нескольким нижним чинам. Список был короткий: два артиллериста, трое солдат из крепостных батальонов и мы с Семеном. Наши фамилии шли последними:

«Казаков станицы Лончаково Андрея Васильевича Громова и Семена Трофимовича Бирюкова — за мужество при защите казенного обоза, сохранение вверенных казне ценностей и предотвращение вооруженного столкновения на государственной границе».

— Газета уже разошлась по канцеляриям, лавкам, трактирам и порту, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — Для города это всего лишь воскресное построение, зато ваши фамилии напечатаны, и причина приезда объявлена. Кому надо, тот заметку прочтет. Построение будет завтра утром. Впритык поспели, ещё бы одна ночевка в дороге — и всё.

Я отложил газету.

В дверь постучали: два раза быстро, потом еще раз после короткой паузы.

Рогов поднялся.

— Кто?

— С пристани новости.

Аркадий Игнатьевич кивнул, и Рогов отпер дверь.

Вошел невысокий человек в потертом полушубке, с карандашом за ухом и тонкой папкой под мышкой.

— Двое наших осведомителей в Миллионке подтвердили, — сказал он. — Руднев здесь.

— Где остановился, известно?

— Пока не установили.

— Выходы из Миллионки под наблюдением?

— Основные да, но все переулки не охватить. Людей не хватит, да и заметно это будет.

— До утра ничего не предпринимать. Наблюдение не снимать.

Связной кивнул, надел шапку и вышел. Рогов снова запер дверь.

Дядя развернул карту города.

— После построения Матвей Савельевич повезет вас по отмеченным местам. Заедете во временное войсковое управление за наградными бумагами, потом в оружейную лавку и пообедаете в трактире. Держитесь на виду. Если расчет верен, люди Руднева возьмут вас под наблюдение.

Аркадий Игнатьевич посмотрел на часы.

— Все. Через пять часов вставать. Приведите справу в порядок.

В соседней комнате мы вычистили чекмени и надраили сапоги и размотали скатки, чтобы к утру шинели расправились. Они все еще пахли карболкой после обработки у Платоно-Александровской.

Семен улегся первым.

— Андрюха.

— Чего, Сема?

— Как думаешь, бант к медали шибко большой будет?

— Откуда мне знать?

— Я к тому, что, если на груди места не хватит, могу помочь. На своей поношу.

— Спи давай, помощничек, сперва свою получи!

Он усмехнулся и отвернулся к стене.

Дядя поднял нас еще до рассвета. На гарнизонный плац приехали, когда над бухтой только начинало сереть. Между штабным зданием и казармами уже выстраивались местные части. Ближе всех стояли две роты Владивостокской крепостной артиллерии, дальше — крепостные батальоны и небольшая саперная команда.

Нас отвели на левый фланг, к остальным награждаемым. Кроме нас с Семеном, казаков на плацу не было. Ни окружных атаманов, ни станичных команд сюда не вызывали: гарнизон собирался своим обычным порядком, а мы стояли по именному предписанию.

Матвей Савельевич оставил нас у строя.

— После церемонии буду у нижнего угла штабной ограды, — сказал он и ушел.

Я занял место рядом с Семеном. На груди висела первая серебряная медаль «За храбрость», полученная прошлой осенью на войсковом смотре в Хабаровке.

За оградой собирались горожане: мастеровые из портовых мастерских, женщины с детьми, несколько купцов и матросов. Народу было куда меньше, чем на хабаровском смотре, но газетная заметка свое дело сделала.

С рассветом прибыл Унтербергер. Комендант крепости встретил военного губернатора, принял рапорт от старшего в строю и доложил о готовности гарнизона. Павел Федорович прошел вдоль шеренг, задержался у артиллеристов, задал несколько вопросов офицерам и вернулся к середине плаца.

Обычные команды и осмотр заняли не больше получаса. Затем адъютант вынес папку с наградной ведомостью, а возле строя поставили небольшой стол с футлярами.

Сначала вызвали артиллеристов и солдат. Одного наградили за спасение товарищей при взрыве порохового заряда, другого — за задержание вооруженных грабителей, еще троих отметили за многолетнюю исправную службу. Наконец адъютант развернул следующий лист.

— Громов Андрей Васильевич!

Я вышел из строя.

— За мужество и самоотверженность при защите казенного золотого обоза от вооруженного нападения, сохранение вверенных казне ценностей и решительные действия, предотвратившие кровопролитие на государственной границе, наградить серебряной медалью «За храбрость» третьей степени для ношения на груди на Георгиевской ленте с бантом.

Адъютант раскрыл футляр. Черно-оранжевый бант отличал награду от той, что уже висела у меня на груди. Унтербергер взял медаль и собственноручно прикрепил ее рядом с первой, расправив ленту.

— Вторую уже принимаешь, Громов, — сказал он. — И эта уже здесь заслужена.

— Не за награды служим, ваше превосходительство.

В его усах мелькнула улыбка.

— Знаю. Служи справно и впредь.

— Рад стараться, ваше превосходительство!

Я вернулся на место, бант Георгиевской ленты непривычно топорщился на чекмене. Саша оказалась права: у аналоя я теперь встану с двумя наградами.

— Бирюков Семен Трофимович!

Рыжий вышел вперед. Его наградили серебряной медалью «За храбрость» четвертой степени для ношения на груди на Георгиевской ленте — без банта — за тот же золотой обоз и действия на границе. Унтербергер прикрепил награду и что-то негромко сказал. Семен отчеканил:

— Служу государю и Отечеству!

После последней фамилии адъютант закрыл ведомость. По команде гарнизон троекратно прокричал «ура», оркестр заиграл марш, и местные части прошли перед военным губернатором.

Когда построение закончилось, плац быстро пришел в движение. К награжденным подходили сослуживцы и знакомые. Газетчик у ограды выкрикивал название свежего листка. Один из городских писак первым назвал нас по фамилиям, после чего пришлось принимать поздравления и дважды рассказывать, что там за дело было с золотым обозом.

Все это входило в отведенную нам роль. Мы не торопились, не шептались и не озирались. Чем привычнее и спокойнее выглядели, тем легче было тому, кто следил за нами.

Матвей Савельевич ждал у штабной ограды, где и обещал. Увидев награды, снял папаху.

— Поздравляю, братцы!

— Благодарствуем, — ответил Рыжий. — Теперь можно к делу?

— Так оно уже началось.

По плану мы должны проехать по Светланской, забрать бумаги, зайти в оружейную лавку и пообедать на виду, радуясь полученным наградам. Где-то рядом за нами уже могли наблюдать люди Руднева. Теперь оставалось сыграть свою роль так, как и задумано.

Мы с Семеном переглянулись. С плаца еще расходился народ. Кто-то обсуждал награждение, возле саней толкались нижние чины, доносился смех. Свои шинели мы отдали Матвею Савельевичу и накинули полушубки. Рыжий поправил папаху и устроился в санях.