На путовом суставе темнели глубокие следы зубов.

Я опустился рядом, провел ладонью по шее. Мерин был весь мокрый, дышал часто. Попытался подняться, дернул здоровыми ногами и захрипел от боли.

— Не трогай, лежи.

Рыжий осмотрел перелом, потом посмотрел на меня.

— Может, шину?

Я покачал головой.

Такой перелом не исправить ни шиной, ни веревкой. Даже если дотащить мерина до Козловской, он уже не встанет. Не известно, к чему приведет укус лисы, но тут он был не решающий. Ногу мерин повредил безнадежно.

Я вытащил револьвер.

Мерин повернул ко мне голову. В большом темном глазу отражались снег и моя фигура, склонившаяся над ним

— Отойди, Сема.

Рыжий молча сделал несколько шагов и отвернулся.

Я опустился возле головы коня, погладил его по загривку и поднес ствол.

— Прости, братка.

Рыжий вернулся ко мне, когда все закончилось. Встал рядом, снял рукавицу и осторожно взял за правое плечо.

— Андрюха, подними-ка руку.

Я поднял. Боль протянулась от ключицы к лопатке, но рука слушалась.

— Теперь вперед.

Я вытянул руку.

— Жить буду, Сема, — сказал я.

— Я вижу. Сильно ушибся?

— Повезло, что в снег завалился. А ежели бы на твердую землю или камень…

Мы оба посмотрели на дорогу.

Лиса лежала у обочины шагах в пятнадцати и не шевелилась.

— Готова, — сказал Рыжий.

— Вижу. Все одно не лезь.

— Да уж понятно.

Он обошел лису стороной.

До Козловской оставалось всего несколько верст. На дороге лежали мерин и лиса, к которой лучше было не прикасаться. Оставлять зверя тоже нельзя: выйдет собака, растащат дикие звери, и зараза пойдет дальше. На мерине оставались седло, переметные сумы, скатка и почти половина нашей поклажи.

Бросить все это мы не могли. Путь впереди немалый.

Семен посмотрел на своего коня. Тот стоял в стороне, привязанный к дереву, заметно дрожал и косил глазом на лису.

— Я в Козловскую скачу, — решил Рыжий. — Приведу подмогу, а ты пока здесь оставайся.

Он проверил подпругу, закинул винчестер за спину, отвязал коня и вскочил в седло. Сначала пустил мерина шагом, а когда тот успокоился, перешел в намет и вскоре скрылся за поворотом.

Топот быстро стих. Я остался один и занялся павшим мерином.

Начал с переметных сум. Расстегнул ремни, снял обе и отнес подальше от туши. Туда же положил ранец, скатку, мешок с овсом и сверток с дорожными харчами.

С подпругами пришлось повозиться: одну прижало тушей. Я отпустил пряжку с другой стороны, потянул ремень, но тот не шел.

Пришлось достать нож и перерезать подпругу возле пряжки.

Седло снялось вместе с потником. Его я осмотрел снизу: ни крови, ни слюны. Положил шерстью вверх, а сверху поставил седло. Стремена подтянул и связал путлища.

Узду снимал последней. Мерин уже не шевелился. Я вытянул повод из-под шеи, расстегнул налобный ремень и осторожно стянул оголовье.

На удилах уже появился иней.

Я машинально потянулся согреть удила ладонью. Не раз делал так раньше, прежде чем вложить холодное железо в конскую пасть. Потом вспомнил, что надевать эту узду больше некому, и положил ее рядом с седлом.

В лесу каркнула ворона.

Черная птица села на верхушку сухой лиственницы, наклонила голову и стала разглядывать дорогу. За ней появилась вторая.

— Рано собрались, — сказал я и хлопнул рукавицей по прикладу винтовки.

Вороны отлетели, но недалеко.

Я присел на седло, но без движения сразу начал подмерзать. Пришлось подняться и пройтись вдоль дороги. Плечо ныло, а в ушах все еще стоял последний выстрел.

Наконец со стороны Козловской донесся скрип полозьев.

Первым показался Рыжий. Следом шли широкие розвальни, запряженные парой. На передке сидел казак, рядом лежали два мешка с известью, ломы, лопаты и жестяная посудина с керосином. За санями ехали еще двое казаков и урядник, ведя в поводу заводного мерина.

Семен спрыгнул первым.

— Долго ждать пришлось?

— Да уж, чутка подмерз.

Урядник осадил коня шагах в тридцати от лисы и спешился. Был он уже не молод, с короткой седеющей бородой. Место осмотрел неторопливо: сперва лису, потом борозды от копыт и падения, затем покусанную ногу мерина.

К морде зверя близко не подходил.

— Ну да, — произнес наконец. — Дело скверное. Намедни уже шум из-за одной лисицы подымали.

Он достал из-за пазухи сложенный лист, положил на седло и нацарапал карандашом несколько строк: время, место, наши имена, гибель мерина и то, что седельное имущество снято.

— Атаману нашему передадите. Никита Васильевич в книгу все внесет.

Казак у саней тем временем сгружал лопаты и мешки. Один из них оказался надорван, из прорехи белой струйкой сыпалась известь.

— Лису здесь жечь станете? — спросил Семен.

— Здесь. Костер разведем, керосином прольем. Коня в станицу тоже не потащим. Вон за ивняком низина, там землю ломами возьмем. Яму известью пересыплем.

Урядник посмотрел на мерзлую землю и вздохнул.

— Работенки почитай на весь день. Вы отправляйтесь в Козловскую, мы тут сами разберемся. Вон того мерина бери, пожитки на него и перекидывай. Остальное на розвальнях вывезем.

Мы перетащили поклажу, закрепили седло и сумы, привязали скатку. Конь недовольно поводил ушами, но стоял спокойно.

Перед поворотом я еще раз оглянулся. Казаки уже носили из леса сушняк и складывали костер в стороне от дороги. Над лиственницами снова кружили вороны, и теперь их стало больше.

До Козловской дошли без приключений.

На площади возле правления стояло непривычно много саней. Лошади были привязаны к коновязям и заборам, у крыльца толпились казаки. Одни курили, другие переговаривались вполголоса и поглядывали на окна.

Изнутри доносился спор.

— А ты со своего двора сколько дать готов?..

— Не поровну делить надо, а по числу душ…

— Вдовам сперва! И тем, у кого мужья на службе…

— Так до весны же и самим не хватит!..

Потом гвалт перекрыл бас Эпова. Что именно он сказал, я не расслышал, но за дверью ненадолго стало тише.

— Сход у них тут, видать, — пояснил Семен. — Когда сюда прискакал, только собираться начинали. По зерну решают.

После пожара в хлебозапасном магазине иначе и быть не могло.

Мы поднялись на крыльцо. Дежурный встал перед дверью, словно ждал, что мы станем прорываться силой.

— К Петру Петровичу, — сказал я.

— Обождать придется.

— Нас Эпов ждет, — вмешался Рыжий. — Я уже докладывал. Людей на тракт он со мной сам отправлял.

— Может, и ждет. Только сейчас не примет. Не видите, что ли, не до того сейчас.

Я достал записку урядника.

— Это надо передать ему лично. На дороге мы мерина потеряли, седельное имущество сняли. Нам бы нового коня по подорожной получить, да путь продолжить.

Дежурный протянул руку.

— Давайте записку. Передам, как освободится.

Я записку не отдал.

— Урядник велел вручить Петру Петровичу.

— Значит, вручите опосля схода.

За дверью снова загалдели. Кто-то ударил ладонью по столу так, что звякнуло оконное стекло.

— Да какое поровну⁈ У Степана двор полный, а у Горшковой трое малых!..

— Я не отказываюсь! Только пущай все в книгу запишут…

Эпов снова что-то гаркнул. Спорщики притихли, но ненадолго.

Семен покосился на меня.

— Надолго это?

Дежурный пожал плечами.

— Пока не договорятся. С зерном быстро не бывает.

— Тогда проводи нас к есаулу Медведеву, — предложил я. — Михаил Валерьянович записку примет и с конюшней распорядится.

— Тоже не выйдет. Он там же, с Петром Петровичем ведомости сверяет.

Я спрятал записку за пазуху. Пропускать нас дежурный явно не собирался, а стоять на крыльце и слушать спор о четвертях зерна можно было до морковкина заговенья.

— Пойдем, Сем.

— Куда?

— Пока суть да дело, свечи выберем.