Я рассказал о пожаре в Козловской и предписании.

— Во Владивосток нас с Семеном вызывают. Награждать станут.

Крестный отложил шило, глянув на меня вопросительно, ожидая продолжения.

— Завтра выступаем. Вернуться надо к тридцать первому января. Отец Филарет назначил венчание на третье февраля.

Пелагея Александровна перекрестилась.

— Слава Богу, определились наконец.

Степан Анисимович долго смотрел на меня.

— Стало быть, свадебные хлопоты на нас.

— Ну, — я пожал плечами, — там Нюрка еще помочь должна.

— Давай свой список, что ты там его в руке маешь!

Я вздохнул и протянул его крестному.

— Через несколько дней, — начал он, внимательно перечитывая, — обоз в Хабаровку пойдет. Олег с матушкой поедут, коли дорога будет добрая. Она лучше любого купца знает, как перину выбрать добротную, да и про все остальное потребное то же.

Пелагея Александровна взяла список.

— С Сашей завтра поговорю, соберем свой женский совет.

— Ну и по поручителям надо решить. С Денисом Ивановичем я еще не успел переговорить.

— А второй кто? Дениса Ивановича-то я и сам спрошу, — сказал крестный.

— Да тут даже я и не думал, — улыбнулся я. — Не второй, а первый, это вы, крестный.

Степан Анисимович заулыбался и подкрутил усы.

— От такой чести не откажусь. Чай, батьке твоему обещал. Так что все чин по чину будет.

Из поясного кошеля я достал деньги, полученные за кубанский курень.

Кредитные билеты легли на стол толстой пачкой. Степан Анисимович удивился не меньше моего в почтовой конторе.

— Это чего?

— Деньги за дом на Кубани. Сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек. Сто пятьдесят оставлю вам.

— Мне-то зачем такая казна?

— На свадьбу берите с нее сколько понадобится. Тут и хозяйством обзавестись должно хватить и нам на первое время с Сашей тоже.

Крестный ухмыльнулся.

— Добре!

Пелагея Александровна уже принесла чистый холщовый мешочек. Деньги пересчитали. Крестный перевязал мешочек суровой ниткой и унес к себе.

Вечер ушел на сборы.

Я вычистил револьвер, смазал «Ли-Метфорд». На морозе английская винтовка капризничала, но во Владивостоке могла пригодиться. В ранец уложил запасную рубаху, приготовил башлык, что Чугунов прислал, еще оставшиеся пятнадцать патронов, попробую в городе разжиться запасом, а то никуда не годиться.

Отдельно завернул дорожные бумаги и две полоски ткани с мерками для колец.

Спать лег поздно, а затемно меня поднял Степан Анисимович.

Семен привел к правлению оседланного коня и держал в поводу заводного мерина.

В кабинете горела лампа, Овсянников уже занимался бумажной волокитой.

Нам выдали предписание, подорожные на постой и фураж, разрешение также получать сменных лошадей, где они имеются, и распоряжение по оружию.

Глеб Маркелович протянул мне запечатанный пакет.

— Вот адрес, передашь его от меня.

— Добре, Глеб Маркелович, сделаю.

— Во Владивостоке явитесь по адресу, что указан в предписании. Справу привести в порядок заранее. Перед его превосходительством Лончаково не позорить!

— Будет сделано, — сказал Рыжий.

Снаружи хлопнула дверь. В сени вошел Макар Завьялов. Обычно спокойный, сейчас он выглядел сердитым. Борода покрыта инеем, винтовка выглядывала из-за плеча.

— Глеб Маркелович, дело скверное.

— Что случилось, Макар? —поднял голову Овсянников.

— Петли утром проверял, за Гнилым логом. Два зайца попались. Один дохлый, петлю изгрыз почитай наполовину, а вокруг морды снег в слюне и крови. Я сперва решил, лиса его потрепала.

— А второй?

— Второй живой был. Меня увидел и не побежал. Стоит и прям шатается. Я палку протянул — он на нее бросился, зубами щелкает. Глаза мутные, задние лапы совсем не держат. Добил из ружья, но руками трогать не стал.

В кабинете повисла все замолчали, первый подал голос писарь:

— Неужто водобоязнь? — спросил Парамон.

Завьялов пожал плечами.

— Может, и она. Может, другая хворь. По зайцу кто ж точно-то скажет? Только здоровый зверь так себя не ведет.

— А тушки где? — спросил Овсянников.

— Оставил на месте, снегом завалил и ветку надломил, чтобы никто не полез. Могу показать.

Глеб Маркелович подошел к двери и позвал дежурного.

— Немедля передать на пост. Детей за околицу и в лес не пускать. Собак держать на привязи, на охоту временно не брать с собой. К павшим и странно ведущим себя зверям не подходить. Если скотина вернулась с укусом или раной, то запереть отдельно и сразу о том доложить.

Он повернулся к Завьялову.

— Возьмешь двух казаков, покажешь место. Зайцев голыми руками не трогать. Сжечь там же вместе с петлями, а что не сгорит — глубоко закопать. Лис и бродячих собак, которые без страха идут к станице, уничтожать без раздумий.

— Добре.

— И еще. О каждом укусе человека немедленно докладывать мне и Юдинцеву. Не ждать, пока само заживет.

Парамон записывал распоряжения на отдельном листе.

Завьялов кивнул нам.

— Далеко собрались?

— Во Владивосток, — ответил Рыжий. — Награды получать.

— И то верно. Пока мы тут за зайцами гоняемся, кому-то надо честь станицы поддерживать.

— Не завидуйте, дядька Макар. Вернусь, дам медаль подержать.

— Ступай уже, герой.

Прощались недолго. Степан Анисимович пожал мне руку. Саша отряхнула снег с плеч и еще раз напомнила про кольца.

— Простые бери, Андрей.

— Помню.

— И к тридцать первому тебя жду.

— Постараюсь, Сашенька.

Мы вывели коней на зимник. Первое время Рыжий не умолкал.

— Вот погляди, Андрюха. В прошлый раз награждали тебя, а мне только лишь шашку дали, а теперь гляди нас обоих. Еще пара таких поездок — и придется для наград отдельный сундук заводить.

— У тебя еще и для портков сундука отдельного нет, а ты уж под награды задумал.

— Значит, сразу два заведу, дело-то не хитрое! Было бы чего туда складывать.

Лончаково уже скрывалось за нашими спинами, и мы ехали молча.

Зимник шел между низким ельником и зарослями ивняка. Снег здесь был утоптан, по сторонам лежали старые заячьи следы. После рассказа Завьялова я смотрел на них внимательнее обычного.

На повороте конь Рыжего вдруг всхрапнул и шарахнулся к середине дороги.

— Тихо, тихо, — Семен натянул повод.

Из ивняка вышла лиса.

Она остановилась шагах в двадцати. Рыжая шерсть свалялась, морда и грудь были мокрыми. Задние лапы подкашивались, отчего зверь двигался неровно, словно пьяный.

Здоровая лиса нас давно бы почуяла и исчезла, а эта странно смотрела прямо на лошадей.

Потом опустила голову, вцепилась зубами в торчащую из снега ветку и принялась рвать ее, мотая из стороны в сторону.

Я потянулся за револьвером, а Рыжий уже снимал винчестер с плеча.

Лиса выпустила ветку и из пасти потянулась слюна. Она сделала несколько шагов, завалилась набок, потом резко вскочила и бросилась к нам.

Лошади шарахнулись.

Семен выстрелил. Пуля взбила снег перед лисой. Та метнулась в сторону и оказалась прямо под копытами моего мерина.

Я развернул коня, стараясь не дать зверю зайти сзади. Лиса клацнула зубами, прыгнула, повиснув на передней ноге.

Мерин дико заржал, взвился на дыбы. Я удержался в седле, но под задними копытами оказался гладкий, утоптанный снег.

Конь поскользнулся.

Я успел выдернуть правую ногу из стремени и оттолкнуться. Упал в снег на плечо, перекатился и услышал тяжелый хруст.

Мерин рухнул набок.

Лиса выпустила его ногу и снова бросилась вперед.

Грохнул выстрел. Зверя отбросило на край дороги. Лиса еще несколько раз дернулась и затихла.

— Андрей, ты как!

— Цел, кажись.

Я поднялся. Правое плечо отозвалось болью, но рука двигалась. Рыжий спрыгнул с коня, не приближаясь к лисе.

Мерин лежал на боку и пытался поднять голову. Передняя левая нога ниже колена была вывернута. Кость кожу не прорвала, но стоило коню пошевелиться, как нога складывалась там, где сустава быть не могло.