— Только запомните, Громов, — сказал он, подписывая бумагу. — Карантин моя подпись отменить не сможет.

— Это я уже понял, ваше превосходительство.

После официального разговора губернатор пригласил нас за стол выпить чаю. Постепенно разговор дошел до нашего пути из Лончаково во Владивосток, и Семен отчего-то решил рассказать про Кирьку и Оську: как подобрали их на станции, оставили у Рябинина и обещали помочь.

— Вы хотите увезти их в Лончаково? — спросил Унтербергер.

— Об этом, признаться, не думали.

— А зря. На границе людей не хватает. По вашим рассказам, оба жизнью битые, но смышленые и работать умеют. Забирайте их с собой в станицу. Думаю, Овсянников разберется, куда пристроить. А там подрастут, видно будет. Не казаки по рождению, конечно, но к какому делу склонность окажется, к тому и определите.

Унтербергер вызвал писаря и продиктовал несколько пунктов. По обоим следовало собрать полицейские сведения. По Оське — проверить сиротство и прежнюю приписку. По Кирьке — разыскать мать и выяснить, как вышло, что при живой матери ребенок остался без присмотра.

В Лончаковское станичное общество направлялось предложение рассмотреть принятие обоих сирот как иногородних. До решения им разрешалось следовать с группой Матвея Савельевича. Для мальчишек составили временные проходные документы за подписью Унтербергера.

Из управления мы отправились в мастерскую Рябинина.

Егор Фомич выслушал нас, вытер руки ветошью и посмотрел на мальчишек.

— Работали хорошо. Правда, Кирька языком мелет, что твое помело, но от работы не отлынивает. Оська и вовсе с кожей ловко управляется, в основном упряжь чинил. Только держать обоих я не смогу. Как договаривались, присмотрел до вашего возвращения.

Кирька нахмурился.

— А море как же?

— Море никуда не денется, — сказал я. — Сначала грамоту выучишь, считать научишься и на хлеб зарабатывать. А потом подумаем, как вас в мореходные классы пристроить.

— В Лончаково порт есть?

— Пристань на Уссури имеется.

— Так это же река.

— Для начала и того хватит.

Егор Фомич собрал их нехитрые пожитки в мешок, и наша компания разрослась.

Двадцать четвертого января мы выехали из Владивостока на санях впятером.

Аркадий Игнатьевич остался в городе. Ему предстояло заниматься пленными, разгребать бумаги Ставрова и искать хромоногого Савина.

— К тридцатому успеть должны, — сказал дядька на прощание.

До Никольского добрались без задержки, считай, на одном дыхании. На следующей станции смотритель хотел поменять наших лошадей на гнедую кобылу и серого мерина.

Но ветеринарный ученик вовремя осмотрел гнедую и покачал головой. Из одной ноздри тянулась мутная слизь, дыхание было тяжелым.

— Эту никак нельзя, — сказал я.

Смотритель потянулся за открытым листом.

— Но тут подпись его превосходительства. Велено предоставить пару без задержки.

— Исправную пару, — добавил Бирюков.

Матвей Савельевич развернул бумагу.

— И про осмотр здесь тоже написано.

Смотритель поворчал, но все-таки увел гнедую ё. Через четверть часа нашлась другая кобыла. Ученик проверил ноздри, глаза и копыта, послушал дыхание, потом велел провести ее шагом вдоль двора.

Только после этого пару записали в журнал: масть, прежнюю станцию, время прибытия и осмотра.

Пришлых и станционных лошадей держали по разным сторонам двора. Сбрую обдали горячей водой, пряжки и ремни протерли карболовым раствором.

Открытый лист помогал, но ветеринарных правил он не отменял. Унтербергер об этом предупреждал не зря.

Наконец добрались до Григорьевки. Жердь на въезде по-прежнему стояла, но объезд уже обозначили вешками. Урядник Лебедев узнал нас и после проверки бумаг пропустил к отдельной коновязи.

За время нашего отсутствия тут пала еще одна корова.

— За пределами первых дворов новых случаев пока нет, — сказал Лебедев. — Хоть это хорошо.

На следующий день возле лесной развилки нас остановила казачья охотничья команда. Четверо верховых проверяли сообщения о лисах и волках, которые в последние дни все чаще подходили к жилью.

— Подозрительного зверя бьем на месте, — объяснил старший. — Туши сразу сжигаем.

Дальше дорога потянулась спокойнее, если не считать нашего темпа.

Кирька по-прежнему разговаривал за себя и того парня. Успел расспросить Матвея Савельевича про все пароходы, что ходят от Хабаровки до Лончаково, сообщить Семену, как правильно вязать морские узлы, и пообещать Оське должность первого помощника.

Оська больше смотрел. На станциях помогал менять упряжь и каждый раз проверял, не натирает ли хомут. На третий день я заметил, что оставшийся после обеда хлеб лежит у мальчишек сверху в мешке, а не спрятан за пазухой.

В Козловскую мы въехали днем тридцатого января.

Возле въезда стоял заслон. Прибывшие пары сначала отводили к отдельным коновязям. Еще несколько местных лошадей держали под наблюдением. Подозрительный фураж, найденный в одном из сараев, уже сожгли. Лошадей развели по разным конюшням.

Матвей Савельевич передал пакет Эпову. Пока в правлении ставили отметку, ветеринар осматривал наших лошадей. Потом сбрую снова пришлось снимать, чистить и обрабатывать. Сменную пару дали только через три часа. В итоге к Лончаково мы подходили уже в темноте.

Последние версты дорога была пустой. Нам не попалось ни встречных саней, ни всадников.

Уже почти добрались до станицы, как уперлись в длинную жердь, перегораживающую дорогу.

Потом между деревьями показались фонари. Я разглядел пятерых казаков с винтовками в руках. Рядом дымил котел с горячей водой.

— Не приближаться! — Один из караульных поднял руку. — Лошадей вправо, к вешкам!

Матвей Савельевич натянул вожжи. Я разглядел крыши станицы и достал часы, подаренные Унтербергером.

До дома оставалось меньше версты. А до утра, когда мне надо было везти Сашу в Козловскую, всего несколько часов. Но по всему видать, дело серьезное: в Лончаково карантин.

Ближайший караульный поднял фонарь, заслонил глаза ладонью от летевшего снега и почти сразу меня узнал. Это был Петр Минюхин.

— Андрей! Семен! Господи, наконец-то вернулись! Вас уж не первый раз за день спрашивали, не видать ли. Проезжайте к жерди, только коней сперва осмотреть надобно.

— Здорово ночевал, Петр. Неужто и у нас карантин объявили?

— Да окстись ты с карантином этим, Андрей, еще не хватало! Это наш атаман меры усилил. Велел всех лошадей, что с тракта приходят, через пост проводить. После последних вестей лучше лишний раз проверить, чем потом всю скотину под нож пускать. Из Хабаровки вон даже ветеринарного врача прислали.

У меня сразу отлегло. За жердью стояла небольшая жаровня, возле нее грелись двое казаков. Под навесом дымился котел с горячей водой, пахло карболкой. Рядом висели ведра и щетки. Место, куда ставили пришлых лошадей до осмотра, огородили вешками. Ни кордонов на улицах, ни оцепленных дворов, ни других признаков настоящего карантина я не заметил.

Матвей Савельевич передал бумаги Минюхину и первым слез с кошевы.

— Последняя сменная пара. Получена по предписанию на тракте, отметка имеется. Шли спокойно, не хромали, корм брали на станции.

Коней осмотрели прямо у поста. Ветеринар провел ладонями по ногам, заглянул каждому в рот, проверил ноздри, поводил под фонарем и только после этого разрешил вести их к станичной конюшне.

— Эти чистые, но все одно до утра отдельно поставить надо. Глеб Маркелович строго наказал чужих со станичными не смешивать.

Нас проводили до конюшни, дабы проследить, куда определят пару. Кошеву Матвей Савельевич сдавать не собирался, она оставалась за ним, а вот лошадей принимали по описи. Пока Рогов с Минюхиным разбирались с бумагами, мы с Семеном занялись поклажей.

Первой я выгрузил свою винтовку, следом винчестер Семена, дорожные сумы, скатки и мешок с одеждой. Потом достал коробку с патронами, сверток с купленным во Владивостоке оружейным маслом и прочую мелочь. Отдельно лежали наградные бумаги, медали и коробочка с кольцами. Часы Унтербергера оставались в кармане.