Снизу донесся громкий голос:

— Красные — свои! По красным не стрелять!

Команду повторили у первого возка Унтербергера, потом у саней чиновников.

— Красных не трогать!

Я понятия не имел, как дядька добрался до конвоя, но казаки наконец перестали оборачиваться на наш склон. Справа один за другим грохнули три выстрела, потом еще и еще.

Огонь противника начал редеть.

Еще минуту назад стреляли со всех сторон. Теперь, с подходом дяди и наших, перевес явно переходил на нашу сторону.

Семен снова дернул скобу и нахмурился.

— Остался один патрон.

— Понял. Револьвер наготове держи!

Мы поднялись выше и снова сменили место. Я разглядел, как из саней выполз чиновник с коричневым портфелем и попытался перебежать ближе к возку Унтербергера. Навстречу шагнул Ставров, выбравшийся раньше. До этого он помогал удерживать испуганную лошадь, потом вместе с казаками оттаскивал раненого. Теперь преградил чиновнику путь и протянул руку.

Тот испуганно покачал головой и прижал портфель к груди.

Ставров что-то сказал ему, отступил на полшага, резко вскинул револьвер и выстрелил почти в упор. Чиновник еще оседал на полозья, а Ставров уже подхватил портфель, бросился к свободной лошади и вскочил в седло.

Он разворачивался не на тракт, а к западному зимнику за протокой.

Двое казаков развернулись в его сторону, пытаясь остановить, но сразу открыть огонь не смогли: больно много между ними металось людей и лошадей.

Ставров успел оторваться от дороги шагов на сорок, но со стороны протоки из-за берез появился человек с красной повязкой, перекрыл зимник и вскинул винтовку.

Лошадь Ставрова вдруг дернулась, провалилась передней ногой в рыхлый снег и едва не рухнула. Ставров удержался, попробовал вернуть ее на дорогу, но путь уже был перекрыт.

— Петр Валерианович! — раздался голос Унтербергера. — Голубчик, ну куда же вы?

Губернатор стоял возле своего возка, рядом с ним начальник конвоя и адъютант.

Ставров повернул голову, ощерился и начал поднимать револьвер на Унтербергера. На миг будто все стихло вокруг.

Я держал этого долбаного делопроизводителя на мушке, но аккурат за ним, по линии выстрела, находился кто-то из наших с красной повязкой. Бить в Ставрова было нельзя: пуля могла пройти навылет и зацепить своего. Я опустил мушку ниже, на плечо лошади, выбирая угол так, чтобы дальше пуля ушла в снег. Скрепя сердце, нажал на спуск.

Лошадь под Ставровым дернулась и стала заваливаться. Он все-таки успел нажать на спуск, но уже не прицельно, попав в борт возка. Унтербергер тоже выстрелил и, кажись, зацепил делопроизводителя. Тот попытался удержаться, нелепо взмахнул рукой с портфелем и полетел на землю.

Нога осталась в стремени, а следом его придавило раненой лошадью.

Человек с красной повязкой первым добрался до Ставрова. Я узнал Костю из группы Шлыкова. Он вынул револьвер из руки делопроизводителя и поднял ладонь.

Начальник конвоя отправил двоих проверить. Казаки подбежали, стали вытаскивать Ставрова из-под лошади, и тогда я понял: тот готов.

Лишь после этого подошел Унтербергер и нагнулся за оброненным портфелем.

Еще несколько выстрелов по склонам, и бой стих окончательно. Мы с Семеном спустились к дороге только после того, как наш склон прочесали двое конвойных вместе с Сычом, и мы опознались.

— Красных вижу, — предупредил один из казаков. — Оружие опустите, братцы, от греха.

Раненых уже стаскивали в одно место.

— Как смогли передать про повязки? — спросил я, когда подошел дядька.

— Вышел к охране сзади, кое-как опознался. Меня там едва не пристрелили. Его превосходительство узнал и велел передать знак по цепи.

Группа Шлыкова ударила сзади, Матвей Савельевич добрался до передового разъезда. У протоки путь Ставрову закрыл Костя.

Без потерь не обошлось.

Погиб один казак из конвоя и чиновник, которого застрелил Ставров. Еще трое были ранены. Михаила из группы Шлыкова зацепило тяжело, под ребра. Монаху распороло плечо.

Из нападавших четверо лежали на снегу. Троих взяли живыми. Еще двое или трое ушли по старому зимнику, не дожидаясь конца боя. Ну и Ставров, который, как выяснилось, банально свернул шею при падении.

Первого стрелка нашли за штабелем. Я попал ему в грудь. Рядом лежали винтовка «Ли-Метфорд» и раскрытая пачка патронов.

Аркадий Игнатьевич повертел один в пальцах.

— Руднева убили такой же пулей.

Унтербергер покачал головой.

— Винтовку сохраните. И все гильзы собрать надо.

Один из пленных рассказал, что задание и немалую плату они получили от какого-то господина. Видел он его только в сумерках, лицо тот всегда прикрывал, так что толком разглядеть не смог.

Пока конвой собирал раненых и пленных, мы с Семеном сходили за оставленными за гребнем лошадьми. Обе стояли на месте, только после стрельбы нервно дергали поводья.

Из-за погибших, раненых, да еще и пленных продолжать путь было нельзя. Унтербергер приказал возвращаться во Владивосток.

Официальный разбор назначили на следующее утро.

Наконец удалось выспаться. Не сказать, что вдоволь, но часов на семь я тюфяк придавил.

Утром меня, Семена и Рогова поднял дядя, велев собираться. Как оказалось, направлялись мы к самому Унтербергеру. Принял он нас в кабинете, где, по словам дяди, в последний раз встречался со Ставровым. Кроме нас присутствовали адъютант и начальник конвоя.

Я заметил коричневый портфель, прислонённый к столу. На самом столе лежали рапорты конвоя, описи оружия и первые показания пленных.

Губернатор выслушал Аркадия Игнатьевича и закрыл папку.

— По Ставрову требуется провести отдельное расследование. То, что вы не собрали убедительных доказательств раньше, исключительно ваша недоработка.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Но судя по вашим вчерашним действиям, вы это не совсем понимаете.

Дядька выдержал его взгляд. Унтербергер перевел глаза на меня.

— Сколько раз по вам стреляли казаки из моего конвоя?

— Немного было, ваше превосходительство, есть такое.

— Удивительно, что вы после этого вообще живы остались. — Он обвел нас с Семеном взглядом и повернулся к дяде. — Вы подвергли своих людей чрезмерной опасности, Аркадий Игнатьевич.

— Согласен, но выбора не было. Мы этот вариант заранее просчитывали. Если бы я согласовывал операцию через канцелярию, Ставров мог узнать о нашей группе еще до выезда, и тогда…

— Мог, — кивнул Унтербергер. — Но и то, что сделали вы, было слишком рискованно. Конвой успел открыть по вашим людям огонь. Опознавательных знаков заранее не было, хорошо хоть с красными повязками догадались.

— Так точно. Риск был, виноват.

Унтербергер немного помолчал.

— Вчера я был обязан отпустить Ставрова. Сегодня должен признать, что, по существу, вы оказались правы. Одно другого не отменяет.

Он отпустил начальника конвоя и адъютанта, потом подозвал меня.

Из кармана жилета достал серебряные часы с потертой крышкой.

— Возьмите, Громов.

— Ваше превосходительство, меня намедни уже наградили.

— Это не государственная награда. Сегодня ваш первый выстрел вовремя поднял тревогу, а последний, можно сказать, спас мне жизнь. Остальных не припомню, но вы ведь еще стреляли?

— Стрелял, ваше превосходительство, — пожал я плечами.

— Вот и считайте, что это небольшой отдарок.

Я принял часы и открыл крышку.

— Куда-то торопитесь, так на время смотрите? — спросил губернатор.

— Тридцать первого января должен привезти невесту в Козловскую. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение, третьего — венчание.

— Тогда часы теперь вам действительно к месту.

— Нам бы еще дорогу осилить в срок, а то Андрей и правда на венчание не поспеет, — кашлянул Матвей Савельевич. Дядька едва заметно ткнул его в бок.

Как оказалось, Матвей Савельевич вмешался вовремя. В Козловскую и Лончаково требовалось срочно доставить предписания по заслонам, станционным лошадям и проверке фуража. Доставку поручили Рогову, а нас с Семеном определили ему в сопровождение. Для смены лошадей Унтербергер распорядился выдать открытый лист на исправные, осмотренные пары.