Кто-то выкрикнул:

— Любо!

И прокатилось уже громче:

— Любо-о!

Овсянников дождался, когда народ успокоится, и продолжил:

— Полный приказ получим следом. Пока известно главное: в мирное время войско выставляет штаб дивизиона и одну действующую конную сотню, остальные две разворачиваются уже в военное время. Что именно придется на каждый станичный округ по людям, лошадям и снаряжению, сообщат особо.

Теперь заговорили уже повсюду. У кого сын в строевом разряде? Кого могут вызвать? Сколько потребуется коней? Не станут ли забирать лучших из хозяйства?

Овсянников поднял руку.

— Тише! Сейчас никто ни у кого коней не отбирает и завтра всю станицу разом в поход не отправят. Как придет расписание, тогда и объявим. Но готовиться начнем заранее. Казакам строевого разряда проверить справу. Приготовительному разряду верховую выучку усилим. По станичным книгам заново сверим годных лошадей и состояние сбруи. Если у кого мерин в ведомости числится строевым, а последние три года способен только телегу до покоса дотащить, лучше самому сказать о том до проверки.

Два дня спустя из Козловской приехал еще один нарочный.

Я как раз вернулся с занятий учебной команды и собирался идти домой обедать, когда у конюшни появился Парамон.

— Громов, Глеб Маркелович требует.

Зайдя в кабинет, я понял, что разговор идет уже давно.

На столе перед Овсянниковым лежали несколько исписанных листов и вскрытый конверт с печатью окружного правления. Возле окна сидел Илька. Степан Анисимович стоял у печи. Денис Павлович Албазов склонился над разложенной картой нашего участка.

Парамон устроился за дальним столом и переписывал какую-то ведомость. Рядом высилась целая стопка станичных книг.

Овсянников поднял на меня глаза.

— Громов, ты с изыскателями маршрутный журнал вел?

— Было дело.

— Планы местности набрасывал?

— Приходилось.

— Насколько прилично у тебя выходило?

Я пожал плечами.

— Землемера из меня не выйдет, а речку, зимник, дворы и расстояния примерно положить сумею.

— Покуда большего и не требуется.

Он ткнул пальцем в карту.

— Завтра поедешь с нами.

— Куда, Глеб Маркелович?

— В один гасян возле пограничной протоки. Петр Петрович требует проверить дело на месте и к рапорту приложить схему: где стоит гасян, каким зимником туда ходят, где проходит спорная промысловая речка и куда она выходит относительно Уссури.

Я сразу понял, о каком деле идет речь.

Овсянников между тем кивнул на Парамона.

— Его я сейчас из правления не выпущу. После нового приказа нам все книги по строевым, лошадям и сбруе заново перетряхивать. А ты с такой работой уже знаком, так что не обессудь.

Парамон, не отрывая пера от бумаги, буркнул:

— Благодарствую, Глеб Маркелович.

Я подошел к карте.

— Что именно отмечать?

— Денис Павлович на месте скажет.

— Понял.

Овсянников повернулся к Албазову.

— Денис Павлович, десяток бери свой.

— Так и думал.

— Только в сам гасян всей ватагой не пойдем. Людей оставим снаружи. Не хочу, чтобы гольды всполошились и подумали, будто мы к ним с войной явились.

— Понятно.

— Бирюкова тоже возьмите, и вообще можно его под твою руку отдать, пластун ведь, но о том опосля подумаем.

— Именно. На той стороне старый зимник к протоке подходит. Петр Петрович пишет, что китайский купец уже присылал туда людей. А нам перед самым носом сюрпризы с другого берега не нужны.

Денис Павлович кивнул.

— Тогда Рыжий пойдет впереди вместе с Тимофеем, они сработаются.

Степан Анисимович наконец спросил:

— А чего там вообще стряслось?

Овсянников взял один лист.

— Пока известно вот что. В наших бумагах за семь дворов того гасяна отвечает старик по имени Тонга. Через него иногда привлекали проводников, главным образом для дороги на Венюково.

Он перевернул страницу.

— Нынешней зимой другой человек, Даги, съездил в Саньсин и вернулся оттуда с пьо. Теперь объявляет, что гасянда он и все дела должны идти через него.

Илька подтвердил:

— Если пьо настоящее, по старому порядку так и есть.

— По-старому, — повторил Овсянников. — А у меня этот берег уже тридцать лет как русским числиться.

— Одно другому у наших людей не мешает, — пожал плечами Илька.

— Вот это мы выясним.

Глеб Маркелович отложил один лист и взял другой.

— Кроме того, новый гасянда будто бы хочет снова собирать со всех дворов ясак пушниной. А две семьи спорят с китайским купцом. Долг старый, сами они его не отрицают. Купец требует нынешний мех и право пользоваться одной соболиной речкой, пока с ним полностью не рассчитаются.

Степан Анисимович нахмурился.

— Речка на каком берегу?

— На нашем.

— Вот теперь понятно, почему Эпов тебя туда гонит.

Овсянников кивнул.

Мне велели получить у Парамона полевую книгу. Семену о поездке сообщил уже Албазов. И утром следующего дня Денис Павлович построил десяток возле правления и распределил порядок движения.

Семена с Тимофеем отправили передовым дозором.

За ними шли Овсянников и Денис Павлович, потом мы с Илькой. Остальные растянулись сзади попарно.

После полудня Семен подал знак остановиться. Впереди между деревьями показался дым.

Гасян стоял возле небольшой протоки. Семь дворов вытянулись вдоль берега. Чуть в стороне виднелись сушильные жерди и два навеса. Возле крайнего дома лежали нарты, из-под снега выглядывали носы перевернутых лодок.

Я достал книжку.

— Отсюда начинай, — сказал Албазов. — Протоку положи, потом дома. Зимник у тебя за спиной.

Пока я набрасывал первые линии, десяток остановился возле опушки.

Албазов распорядился:

— Всем остаться вдоль опушки, не толпиться. Семен, пройдешь с Тимофеем до нижнего конца стойбища, глянете протоку.

— Сделаем.

В гасян пошли только Овсянников, Албазов, Илька и я. Навстречу вышел пожилой гольд. Илька заговорил с ним, тот ответил быстро и несколько раз посмотрел на казаков у леса.

— Это Тонга, — сказал побратим. — Спрашивает, зачем столько людей.

Овсянников даже не обернулся.

— Скажи, что люди останутся там, мы с миром поговорить пришли, не чего им беспокоиться.

Тонга выслушал, кивнул, и нас провели в самый большой де. Даги уже ждал внутри.

Он и вправду оказался заметно моложе Тонги, лет тридцати пяти, может, чуть старше. Сидел возле очага, перед ним лежал завернутый в ткань плоский пакет.

Овсянников снял рукавицы, сел туда, куда указал хозяин, и сразу перешел к делу.

— Передай обоим. Я не приехал выбирать им начальника. Мне надо выяснить, кто и на каком основании считает себя гасяндой и что каждый из них собирается делать от имени этих семи дворов.

Илька перевел.

Первым говорил Тонга. Последние годы именно через него Лончаковское правление вело дела с гольдами: требовало проводников, передавало распоряжения, разбирало споры.

Даги этого не отрицал. Он развернул принесенное из Саньсина пьо и протянул Ильке.

Побратим просмотрел документ и задержался на дате.

— Три недели назад выдали.

Вот это было важнее всего. Речь шла не о старой грамоте, доставшейся Даги от отца, а свежей, полученной всего три недели назад. Выходит, в Саньсине человека с российского берега утвердили гасяндой этого гасяна.

Даги хотел, чтобы теперь Лончаковское правление вело дела через него. Тонга возражал не столько против нового старшего, сколько против старых порядков, которые тот возвращал вместе с пьо: сбора ясака и признанных им долгов двух семей китайскому купцу.

С ясаком все оказалось просто. Последние годы его собирали нерегулярно, а Даги намеревался восстановить сбор пушниной.

С долгами вышло сложнее.

Обе семьи действительно брали у купца муку, железо, порох и серебро под будущий промысел. Долг признавали и нынешний мех отдавать соглашались. Но купец требовал, чтобы до полного расчета весь соболь с одной речки шел только ему.