Мальчишки стали понемногу отступать. Тихий держался ближе к печи, говорливый двигался к двери, будто его теснила толпа.

Семен положил ему ладонь на плечо.

Мальчишка замер.

— Дяденька, мне пройти требуется.

— Обождешь.

— Крайняя необходимость имеется.

— До утра потерпит?

Надежда Павловна заметила их.

— Вот эти! Я сразу сказала Лукерье, что оборванцев нельзя пускать, зовите урядника.

Говорливый втянул голову в плечи. Тихий бросил взгляд на окно, прикинул расстояние и понял, что не успеет.

Рыжий чуть сильнее сжал пальцы.

— Да он у вас ничего не украл. Кошелек выпал, малой поднял и вернуть хотел. Так ведь?

Мальчишка посмотрел на него. На лице сперва мелькнуло недоверие, затем понимание. Он расправил плечи, насколько позволяла ладонь Семена.

— Всенепременно, милая барышня.

Кошелек выскользнул из рукава прямо в ладонь Семена. В комнате разом стихло.

Надежда Павловна взяла кошелек двумя пальцами, словно он успел испачкаться.

— Если вернуть хотел, отчего же в рукав спрятал?

Мальчишка ответил с такой серьезностью, будто речь шла о казенном имуществе:

— Для сохранности-с.

У Семена дернулись губы, но он сохранил суровый вид.

— Пересчитайте, — сказал я.

Дама развязала кошелек. Руки у нее дрожали. Лукерья ей помогала, и после пересчета все оказалось на месте. Мальчишка не успел даже развязать шнурок.

— Деньги на месте, Надежда Павловна, — объявила горничная.

— Это ничего не меняет. Он спрятал кошелек. Я требую урядника.

Из толпы уже послышались предложения самим выпороть воришку, пока урядник спит. Говорливый снова ссутулился. Его товарищ у печи побледнел, но с места не двинулся.

— Меняет, — возразил я. — Ущерба нет. Кошелек вы обронили, малой его поднял. Мы с товарищем это видели.

— И вы позволили ему спрятать мои деньги?

— Мы не позволили ему выйти. Кошелек вам возвращен, мальчишки тоже никуда не денутся.

Дама закусила губу.

— А вы, собственно, кто такой?

— Андрей Громов, из станицы Лончаково. Еду по служебному предписанию во Владивосток.

Я достал подорожную и показал печать, не выпуская бумагу из рук.

— До Платоно-Александровской возьму обоих под свою ответственность. Там доложу старшему и решим, что с ними делать.

При слове «старшему» тихий мальчишка опустил глаза.

Надежда Павловна колебалась. Деньги были целы, имя я назвал, бумаги показал. Настаивать на ночном разбирательстве означало самой ждать урядника и давать объяснения.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но, чтобы этих маленьких разбойников здесь больше не было.

— Уберем.

Станционный служитель отвел нас в каморку возле кухни. Внутри стояли стол, колченогая скамья и холодная печь.

Мальчишек посадили на скамью.

— Выкладывайте все, что есть, — приказал Семен.

— Согласно какому положению? — спросил говорливый.

— Согласно моему плохому настроению. А ну, живо.

На стол легли веревка, шило, три гвоздя, огниво, корка хлеба и складной нож с обломанным концом. Тихий вынул из-за пазухи узелок и прижал к груди.

— Тоже клади, — сказал я.

В промасленной тряпице оказался сложенный вчетверо газетный обрывок.

Семен проверил рукава, карманы и голенища. Больше ничего не нашлось.

— Имена, — потребовал он.

Говорливый поднялся.

— Кирилл Лопатин, капитан дальнего плавания.

Тихий тоже встал, на полголовы ниже товарища.

— Осип Нечаев. Штурман.

— А судно ваше где? — спросил Рыжий.

— В настоящее время подбирается.

— Мы лица морского звания, во Владивосток путь держим, — сообщил Кирька. — Там морской порт и всяческие суда, глядишь, подберем чего.

— Это я уже слышал. Теперь про родителей.

Капитан без запинки рассказал, что отец служит шкипером, мать держит лавку во Владивостоке, а сам он третьего дня отбился от них в снежную бурю.

— С каким обозом сюда пришел?

— С амурским.

— С мучным, — тихо поправил Оська. — Из Камня-Рыболова.

— Где же буря-то была? — спросил я. — Пятые сутки ни снегопада, ни сильного ветра.

Кирька заговорил об особом порядке следования морских семей, но Оська разрушил легенду окончательно:

— Нет у него отца.

— Если идете со мной, мне нужны настоящие имена и настоящая история, — сказал я. — Иначе утром отведу вас к уряднику.

Оба насторожились. Кирька набрал воздуха.

— Позвольте довести до вашего сведения…

— Без вранья. Правду. Как все было?

Семья Лопатиных приехала из Черниговской губернии морем, через Одессу. Родного села Кирька почти не помнил, зато помнил гавань, черные трубы и воду до горизонта.

— Отец сказал, что море одно. Коли из Одессы во Владивосток пришли, можно и обратно.

После переселения отец умер. Мать вышла второй раз, а Кирьку отдали «в люди» к хозяину, который кормил редко, зато бил исправно. После того как его хорошенько выпороли в последний раз, мальчик сбежал.

— Мать знает, где ты?

— Знает, что у хозяина нет, наверное.

— А твои? — спросил я Оську.

— Умерли, уже здесь.

— Где после того жил?

— По дворам жил, по-разному, бывало.

Его передавали от одного другому как работника за харчи. Из последнего хозяйства Оська ушел, услышав, что его собираются прогнать.

Встретились они у одного селения. Кирька полез под рогожу не тех саней, а Оська заметил, что обоз этот идет на север.

— Потому он штурман, — пояснил Кирька.

До Турьего Рога добрались на трех обозах. Помогали грузить мешки, затягивали рогожу, чистили сани. Иногда их брали с собой, иногда приходилось ждать следующего.

— А кошелек? — спросил я.

Кирька потупился.

— Лежал ведь на полу.

— Это я видел.

— Прежде мы чужого добра не брали.

— А сегодня решил украсть в первый раз?

— Есть хотелось, — склонил он голову.

Газетный обрывок все это время лежал отдельно. Я взял его, но Оська сразу подался вперед.

— Не рвите.

— И не думал. Это что такое?

— Дорожная бумага, — объявил Кирька.

На обрывке сохранился заголовок: «Нужны ли во Владивостоке мореходные классы?». Край за последним словом был оборван вместе с вопросительным знаком и датой.

Ниже среди затертых строк еще можно было разобрать: «шкиперы», «морская практика» и «дальнее плавание».

— Где взяли?

— В эту газету рыбу завернули, — ответил Оська. — Кирька увидел там про Владивосток.

— Там же объявлено про классы. Доберемся до моря, поступим, потом наймемся на пароход, а там, глядишь, и до Одессы дойдем.

— Прочитай, — попросил я и вернул бумагу.

Кирька уверенно произнес заголовок, на первой строке запнулся и начал сочинять про прием лиц морского звания.

— Хватит. Ты читать-то хоть умеешь?

— Ну-ну… Почти.

— Буквы все знаешь?

— Не все, — вздохнул он.

— А ты? — спросил я Оську.

— Немного-то знаю.

По отведенным глазам стало ясно, что его «немного» означало почитай никак.

Я разгладил лист и прочел сохранившийся кусок. Заметка не объявляла набора. Автор лишь рассуждал, нужны ли городу мореходные классы и где готовить своих шкиперов.

— Здесь не сказано, что классы открыли, — объяснил я. — Здесь спрашивают, нужны ли они Владивостоку. Видишь «ли»? Это вопрос.

Кирька посмотрел на оборванный край. Несколько мгновений оба сидели без капитанских и штурманских званий. Потом он упрямо сложил вырезку.

— Раз спрашивают, значит, когда-нибудь откроют.

— Может, и откроют. Только капитану сперва надо научиться читать, писать и считать. Потом послужить на судне и многому научиться.

— Я узлы умею, — тихо сказал Оська.

— Это хорошо, но мало. Море от вас никуда не уйдет.

Рыжий вернул Кирьке нож.

— И запомни: капитанов, плавающих по чужим карманам, на приличное судно не берут.

— Согласно морскому обычаю? — уточнил тот.

— И по нему тоже. Второй раз поймаю, сам уши надеру.