— Довольно. Раны неглубокие, кость цела. Болеть станут, но жить будет.

— Промыть бы хорошенько, — сказал я.

— Киле сделает, когда Анда успокоится. Силой держать нельзя.

Анда вылакал из чашки немного воды, затем опустился на снег и положил голову на лапы. Киле сел рядом. На разорванном рукаве темнела кровь барса, а на предплечье виднелись четыре царапины.

— Тебя тоже промыть надо, — сказал я.

— Потом.

— Сейчас. Не дай Бог, заразу подхватишь.

Илька забрал у Анинэ котелок и кивнул Киле на де.

— Иди, Анда никуда не уйдет.

Мы задержались еще минут на двадцать. Киле вышел с перевязанной рукой. Дыхание у Анды стало ровнее, он не рычал.

Оставаться дольше мы не могли, несмотря на произошедшее.

— Ежели раны загноятся или Анда начнет вести себя не так, людей к нему не пускайте, — сказал я Ильке.

— Не переживай, мы все знаем.

Я обнял побратима. Рыжий попрощался с Анинэ и Пассой, а Киле лишь поднял ладонь. Второй рукой он продолжал гладить Анду по шее.

Мы выехали из гасяна.

На тракт вернулись уже в сумерках. До ближайшей почтовой станции шли второпях, стараясь наверстать хотя бы часть потерянного времени. На уставших конях и по мерзлой колее много не выиграешь, но все же до ночлега добрались.

После этого дни в дороге слились в один длинный, монотонный переход.

Мы поднимались вдоль Уссури, затем ушли на Сунгачинский зимник. Ночевали там, где заставала ночь: один раз в казачьей станице, другой на тесной почтовой станции, спали где как придется, иногда даже на полу. На одном выселке нас пустила семья старообрядцев. Хозяева долго разглядывали подорожную, зато потом накормили щами, устроили возле печи и подняли затемно, как мы просили. Посуда для гостей у них была отдельная, да и других своих заморочек хватало, но мы и тому были рады.

Нигде не задерживались дольше, чем требовалось на отдых лошадям. Расседлывали, кормили, спали несколько часов и снова уходили вперед.

Каждое утро Семен уточнял число и пересчитывал дни.

— Запас времени съели, Андрюха, — объявил Семен, когда впереди показалась белая равнина Ханки. — Даже на полдня не осталось. Теперь вся надежда, что дальше дорога чудить не вздумает.

Озеро открылось из тайги белой пустыней. Камыши и низкие ивы остались позади, а снежное поле тянулось до самого горизонта. Только по голубоватым проплешинам льда да длинным белым гребням можно было понять, что под копытами уже не земля.

В начале зимы ветер сгребал молодой лед как попало, а мороз схватывал эти нагромождения в торосы. Они были не выше человеческого роста, но саням хватало и таких. Дорога огибала гребни и шла между вешками по следам обозов.

Возле берега работала рыбацкая артель. Местные прорубили во льду две майны и длинными шестами тянули подо льдом веревку. Рядом на санях лежала уже выбранная сеть, в ячеях которой еще билась серебристая рыба.

Один из рыбаков предупредил, что прямой след на Платоно-Александровскую после вчерашнего ветра перемело, а поперек старой колеи разошлась трещина.

По прямой через озеро было ближе. Только наши кони шли уже не первый день, впереди лежало открытое ледовое поле без постоя, а смену по подорожной можно было получить на станции при Турьем Роге. Там же начинался помеченный береговой зимник до Платоно-Александровской.

— Срежем пятнадцать верст и положим обоих коней, — подвел итог Семен.

Решили повернуть к Турьему Рогу.

До поста добрались уже затемно. Еще издали увидели огни над берегом и услышали собачий лай. Возле заставы нас окликнул часовой, выяснил, кто едет, и пропустил к станции.

Во дворе было людно. Грузовой обоз занял почти весь навес. Сани стояли в два ряда, между оглоблями водили распаренных лошадей, у колодца ругались возницы.

У дверей вертелись двое мальчишек. Старшему было лет тринадцать. В огромной не по росту мохнатой шапке он таскал на кухню поленья и умудрялся одновременно разговаривать с поварихой, возницей и чьей-то горничной. Второй, примерно на год помладше, сидел на перевернутом ведре, будто грелся у стены, но глазами провожал каждого, кто входил во двор.

Я отметил их потому, что тихий первым посмотрел не на нас, а на винтовки и переметные сумы.

Станционный служитель принял подорожную и разрешение на сменных лошадей. Долго сверял печати, потом внес наши имена в книгу.

— Пара будет, — сказал он. — Нынче вот получили. Только ночью выдавать не станем. Конюх уже почивает, да и вам принимать скотину впотьмах ни к чему. На рассвете осмотрите и распишетесь.

— Нынешних куда? — спросил я.

— Ставьте в третье стойло, пока только расседлайте, но не поите.

Мы устроили лошадей. Я снял седло, обе сумы и скатку. Деньги еще во дворе переложил во внутренний карман, там же держал подорожную и остальные бумаги. Винтовку повесил на плечо, револьвер оставил на поясе.

Семен поступил так же.

В конюшне остались только седла, уздечки и то, что полагалось лошадям. Дорожный скарб внесли в общую комнату и сложили у стены рядом с лавкой, на которой и собирались спать.

Внутри яблоку негде было упасть. На лавках и прямо на полу разместились обозники. За столом ужинали двое служивых. У дальней стены сидела дама в темной шубе. Рядом хлопотала пожилая горничная, а ее возница дремал на сундуке возле двери.

Дама выглядела не столько важной, сколько измученной. При каждом стуке во дворе поднимала голову и спрашивала, долго ли еще до утра. Горничная в третий раз уверяла ее, что деньги и вещи целы.

Мальчишки проникли следом за нами. Говорливый принес охапку дров и принялся помогать у самовара. Второй устроился возле печи, прикрыл глаза, но выбрал место, откуда видел обе двери.

Они едва заметно переглянулись.

Я решил, что это обычные станционные оборванцы. Кормятся мелкими поручениями и ждут, к какому обозу удастся прицепиться.

Повариха принесла нам гороховую похлёбку и хлеб. Мы едва успели взяться за ложки, когда дама подозвала станционного служителя.

— Сколько за комнату, самовар и постой возницы?

Тот назвал сумму. Дама раскрыла ридикюль, достала небольшой сафьяновый кошелек и отсчитала деньги. Горничная стояла рядом и шепотом сверяла, не переплатила ли хозяйка.

Рассчитавшись, дама убрала кошелек, но металлическая застежка ридикюля не закрылась. Она надавила еще раз, не попала в замок и отвлеклась на возницу, который проснулся и попросил чаю.

Потом встала, чтобы снять шубу, а кошелек выскользнул из приоткрытой сумочки и упал под лавку.

Тихий мальчишка у печи открыл глаза. Говорливый шагнул в сторону и накрыл кошелек стоптанным сапогом. Я отложил ложку и стал наблюдать.

Он мог окликнуть даму. Мог поднять кошелек при всех. Вместо этого посмотрел на товарища. И тот уронил полено.

Оно с грохотом прокатилось по полу и ударилось о ножку стола. Несколько человек обернулись. Мальчишка у печи вскочил, принялся извиняться и тут же потребовал у поварихи кипятку.

Говорливый нагнулся поправить сапог, и кошелек сразу исчез в рукаве.

Я встретился взглядом с Семеном и едва заметно покосился на дверь.

Рыжий понял. Переставил кружку, поднялся, словно хотел размять ноги, и встал между мальчишками и выходом.

Шум поднялся почти сразу.

— Лукерья, кошелек! — дама обеими руками раскрыла ридикюль. — Где мой кошелек?

Горничная заглянула внутрь, ощупала подкладку, полезла под лавку.

— Давеча же тут был, Надежда Павловна. Сама видела.

— Не мог он пропасть!

Станционный служитель начал уверять, что найтись он должен непременно. Дама указала сначала на работников кухни, потом на обозников.

— Закройте двери. Никого не выпускайте!

— Да мы почитай час тут сидим, — возмутился седой возница.

— Значит, обыскать всех надобно. Деньги немалые.

Хозяин станции вышел из кухни, вытер руки о передник и задвинул засов. Комната сразу загудела. Кто-то предлагал перевернуть лавки, кто-то требовал сперва проверить прислугу.