— Именно так.

— А ежели вы оба ошибаетесь? Ежели ничего не будет?

— Тогда мы будем жить в городе вместо усадьбы, — сказал Морозов. — И потеряем на переезде тысяч десять.

— А ежели вы правы?

— А ежели мы правы, — сказал Морозов, — то через год-полтора эта усадьба будет стоять в двадцати верстах от станции, полная непонятных людей, при девяти жильцах без документов, при иностранном докторе и при двухстах тысячах, которых к тому времени уже не будет.

Кранц долго молчал.

— Я, — сказал он наконец, — в девятьсот пятом году точно так же спорил с одним человеком, который советовал мне уехать из Петербурга. Я остался и через год лишился места.

Он снял очки.

— Что вы предлагаете?

Морозов предложил три вещи.

Первое: снять деньги из банков и обратить в то, что не делается бумагой, — в землю, в хлеб, в скот и в строения. Не всё: тысяч сто пятьдесят.

Второе: перевести дом.

— Куда? — спросил Кранц.

— Ближе к дороге, — сказал Морозов. — Здесь двадцать вёрст от станции и семь от деревни. Покуда есть хозяйство и деньги, это удобно. А когда начнётся — усадьба в стороне, полная непонятных людей, с забором и собаками, будет первым местом, куда придут.

— И куда же?

— В город, — сказал Морозов. — В большой, новый, где никто никого не знает и где всякий человек приезжий.

Он положил на стол карту, привезённую из Москвы.

— Ново-Николаевск.

Кранц наклонился над картой.

Город стоял на Оби, на пересечении реки и Сибирской дороги, и был он новый — заложен в девяносто третьем году при постройке моста, и за двадцать три года из посёлка в семьсот душ вырос в город на семьдесят тысяч.

— Отчего именно он?

— По четырём причинам, — сказал Морозов. — Первая: он растёт. В таком городе никто не спрашивает, откуда вы взялись, потому что все взялись откуда-нибудь. Вторая: он на дороге — а в такие времена важно, чтобы можно было уехать. Третья: он на реке, стало быть, с хлебом. И четвёртая.

— Какая?

— Он в двухстах верстах от Сивой Могилы, — сказал Морозов.

Оставалось четвёртое, и его Морозов поставил последним.

— И ещё одно, — сказал он. — О жильцах.

Все трое посмотрели.

— Он девять лет собирал их и содержал, — сказал Морозов. — И девять лет решал за них. Я предлагаю в этот раз спросить.

— О чём? — сказал Кранц.

— О переезде, — сказал Морозов. — Мы вчетвером сидим третий день и решаем, куда их везти. А их девять человек, и они взрослые люди.

— Александр Петрович, — сказал доктор, — двое из них не в состоянии решать. Устинья не говорит вовсе. Старик из Вологды путается.

— Тогда объясните им семерым, — сказал Морозов. — И объясните честно: что денег хватит на столько-то, что в стране будет худо, что мы полагаем ехать и что всякий, кто не желает, получит свою долю и волен идти куда хочет.

— И половина уйдёт.

— И половина уйдёт, — согласился Морозов. — И это будет их выбор, а не наш.

Спрашивали на другой день, за общим столом.

Кранц объяснил положение — сухо, по пунктам, как объясняет врач.

Слушали молча.

А после часовщик Зырянов, сорока двух лет, сказал:

— А чего тут решать? Мы, барин, восемь лет тут живём. Куда вы, туда и мы.

— Аким Петрович, — сказал Морозов. — Вы можете уйти. У вас ремесло, вы часовщик, вас всякий город возьмёт.

— Могу, — сказал Зырянов. — А только я, Александр Петрович, тридцать три года прожил среди людей, которые меня за порченого держали. И восемь лет — среди тех, кто нет.

Он пожал плечами.

— Я считать умею.

Из девяти уходить не захотел ни один.

Разъехались они седьмого ноября.

Кранц оставался при доме до весны — переезжать зимой с девятью больными людьми было нельзя.

Свищов брался готовить место: ехать в Ново-Николаевск, покупать дом и обращать деньги, как условились.

Свешников обещал прикрыть перевод по своей части и, помимо того, сказал Морозову наедине одну вещь:

— Александр Петрович. Я в марте подаю прошение о переводе в Ново-Николаевск. Там при управлении есть вакансия.

— Отчего?

— Оттого, что я четвёртый год гляжу, как вы это тянете один, — сказал ротмистр. — И оттого, что мне сорок два года и я хочу хоть раз в жизни быть при деле, а не при доносах.

А Морозов вернулся в Москву.

Он вернулся четырнадцатого ноября, отработал ноябрь и декабрь и в январе семнадцатого года подал Пересветову прошение о переводе.

Начальник отделения прочёл его и долго молчал.

— Ново-Николаевск, — сказал он. — Александр Петрович, вы соображаете, что это такое? Это за две тысячи вёрст, и это уездный город.

— Он не уездный, — сказал Морозов. — Он безуездный, и в нём семьдесят тысяч душ, а сыскного отделения нет вовсе.

— Тем более. Вы поедете из московского отделения — в город, где ничего нет.

— Оттого и поеду, — сказал Морозов. — Аркадий Ильич, там нет ничего, и оттого там всё можно завести правильно.

Пересветов снял очки.

— Знаете, что я вам скажу? — проговорил он. — Я четыре года смотрел, как вы работаете, и всякий раз убеждался, что вы человек не отсюда.

Морозов промолчал.

— Не в дурном смысле, — сказал Пересветов. — В том смысле, что вы всё делаете так, как будто есть какой-то другой порядок, где так и надо. И у нас это выглядело чудачеством. А там, может, и приживётся.

Он придвинул бумагу.

— Я вам подпишу. И, Александр Петрович, скажу напоследок то, чего не говорил.

— Слушаю.

— За четыре года вы у меня раскрыли одиннадцать дел, которые до вас лежали. Вы написали пять записок, из которых по одной, кажется, что-то вышло. Вы четыре раза ездили за свой счёт по делам, которых у нас в производстве не было.

Он поставил подпись.

— И я так и не понял, кто вы такой. И, знаете, мне это нынче безразлично.

Морозов выехал из Москвы двенадцатого февраля тысяча девятьсот семнадцатого года.

Провожали трое: Бекетов, Гвоздёв и Пересветов, приехавший на вокзал сам.

Штейну и Дроботову он написал в январе.

Дроботов ответил через три недели, на четырёх страницах полууставом: что в Петрограде худо с хлебом, что стоят с ночи, что в отделении из прежних осталось четверо и что его превосходительство Вельяминов в декабре подал в отставку по болезни.

В конце было приписано:

«А что вы, Александръ Петровичъ, въ Сибирь ѣдете — такъ я вамъ скажу: правильно. У насъ тутъ нынче такое, что кто можетъ — уѣзжай».

Штейн ответил на четвертушке, как всегда.

«Морозовъ.

Ново-Николаевскъ. Отлично: тамъ, по крайней мѣрѣ, нѣтъ прозекторской, и Вамъ придётся завести её самому.

Микроскопъ мой не продавайте.

Ш.»

Бекетов подал ему запечатанный конверт.

— Прошение о переводе, — сказал он. — Подано. Вакансия при вас будет к лету.

— Аполлинарий Львович.

— Не спорьте, — сказал Бекетов. — Мы это уже проходили в Петербурге.

Гвоздёв стоял, мял шапку и наконец сказал:

— Ваше высокоблагородие, я бы тоже поехал.

— Спиридон Афанасьевич, вам пятьдесят четыре года.

— Пятьдесят пять, — сказал надзиратель. — А только я вам, Александр Петрович, вот что скажу. Я тридцать три года служу. При вас я четыре года ходил ногами и в первый раз знал, зачем.

Поезд отошёл в семь часов сорок минут вечера.

Морозов сидел у окна и смотрел, как уходит Москва — второй город, который он оставлял в этом веке.

В чемодане у него лежали: тетрадь, две костяных пуговицы, выписка из дневника горного инженера, микроскоп Штейна, четвёртый список сорока восьми предметов, тонкая тетрадь в девятнадцать страниц с сорока одним «не установлено» — и медная бляха Кузьминых, принятая на хранение по расписке.

До Ново-Николаевска было четверо суток пути.

До того дня, когда в Петрограде всё переменится, оставалось семнадцать.

Ново-Николаевск открылся из окна вагона шестнадцатого февраля, на четвёртые сутки пути.