— Невозможно, — согласился Пересветов. — Вот и я о том.

Осенью Морозов сделал ещё одну вещь, которая к службе не относилась.

Он выправил себе, на всякий случай, второй комплект того, что мог выправить законно.

Не паспорт — паспорта он себе делать не стал бы ни при каких обстоятельствах. А послужные копии, справки, свидетельства о командировках, копию акта освидетельствования — всё, что удостоверяло, что чиновник Морозов существует, служит и осмотрен врачом.

Он сложил это в отдельную папку и держал дома.

Логика была простая и, если вдуматься, невесёлая: человека, у которого при обыске найдут одну бумагу, заподозрят. Человека, у которого найдут двадцать законных бумаг, скорее сочтут педантом.

Двадцать четвёртого сентября Морозов написал два письма.

Первое — в Тюмень, Свищову: коротко, о том, что здоров, служит, приехать до весны не обещает, но постарается.

Второе — в Петроград, Штейну.

Он писал его час и написал не о деле.

Он спрашивал у старого прозектора о том, чего не мог спросить ни у кого другого: бывает ли, чтобы у человека рубец от ожога со временем свёлся до полной незаметности. И, если бывает, при каких условиях, в каком возрасте и как часто.

Ответ пришёл через две недели, на четверти листа, знакомым сердитым почерком:

«Морозовъ.

Не бываетъ. Рубецъ отъ ожога въ три вершка не исчезаетъ никогда, а дѣлается со временемъ блѣднѣе и мягче, но остаётся видимъ и на ощупь.

Ежели Вамъ это нужно для дѣла — сообщите обстоятельства, я напишу заключеніе.

Ежели для себя — не спрашивайте болѣе. Я старъ и не люблю вопросовъ, на которые нельзя отвѣтить, не вредя тому, кто спрашиваетъ.

Ш.»

Морозов сжёг это письмо — второе за два года, которое сжёг; первым было письмо Свешникова.

И, глядя, как оно горит, подумал, что старый прозектор понял всё с одной фразы и сделал единственно верное: ответил прямо и запретил спрашивать дальше.

Так поступают не осторожные люди. Так поступают те, кто хочет уберечь и знает, что защитить не может.

В сентябре пришла ещё одна бумага, о которой Морозов после вспоминал.

Из Тобольского губернского правления — ответ на запрос, посланный им из Тюмени в июне: о лицах, состоявших чиновниками по особым поручениям при генерал-губернаторе Западной Сибири в 1860–1865 годах.

Список был на трёх листах, двадцать девять фамилий.

Фамилия, названная ему Иваном Ивановичем на крыльце дома у Туры, в списке значилась.

Против неё стояло: «состоялъ съ 1861 по 1865 г., уволенъ по прошенію».

И — в графе о дальнейшей судьбе, куда правление добросовестно вписало то, что знало: «свѣдѣній не имѣется».

Морозов сличил даты. Всё сходилось: возраст, годы службы, командировка в степь.

Это не доказывало ничего. Человек, полтораста лет живущий под чужими именами, вполне мог взять себе биографию чиновника, действительно служившего и действительно пропавшего из виду.

Но не сходиться оно тоже перестало.

Дело Лямина слушалось в октябре.

Суд, заваленный военными делами, разобрал его за час. Побег с каторги, проживание по подложному виду. Возвращение для отбытия неотбытого срока с прибавкой двух лет.

Морозов был вызван как производивший дознание и показал то, что написал в заключении, слово в слово, включая абзац о торговле паспортами.

Председательствующий выслушал этот абзац и заметил, что он к настоящему делу не относится.

Лямина увели.

Он обернулся в дверях и нашёл глазами Морозова, и Морозов ответил на этот взгляд, потому что отвернуться было бы подлостью.

Отдельное производство о торговле паспортами покойных лиц, выделенное по его настоянию, было заведено в августе и приостановлено в декабре за неустановлением виновных.

Марфа Ивановна Лямина осталась в Москве и до конца года служила конторщицей у купца Асташева.

А двадцатого октября, разбирая накопившуюся частную почту, Морозов нашёл среди писем конверт из плотной бумаги верже.

Без марки. Ровный учёный почерк без всякого форса.

Внутри — половина листа.

«Александръ Петровичъ.

Я слышалъ о Вашемъ освидѣтельствованіи. Способъ, которымъ Вы изъ него вышли, доставилъ мнѣ большое удовольствіе: за полтораста лѣтъ я перепробовалъ многое, но защищаться отъ провѣрки примѣтъ при помощи выписки изъ волостной книги мнѣ въ голову не приходило. Приму къ свѣдѣнію.

Теперь о дѣлѣ.

Начавшаяся война отмѣняетъ мои сроки. Я полагалъ показать Вамъ мѣсто черезъ годъ или два, посмотрѣвъ, какъ Вы себя поведёте. Смотрѣть я уже не буду: обстоятельства перемѣнились, и перемѣнились такъ, что откладывать нельзя.

За минувшій мѣсяцъ у меня изъ сорока одного предмета не стало трёхъ.

Кто ихъ взялъ — я не знаю. Это первый разъ за одиннадцать лѣтъ, когда я чего-то не знаю о собственномъ хозяйствѣ, и, признаться, я къ этому не готовъ.

Пріѣзжайте, когда сможете. Не спѣшите и не бросайте службы: Вы мнѣ нуженъ съ бумагой и полномочіями, а не бѣглецомъ.

Но пріѣзжайте до весны».

Морозов прочёл дважды и положил письмо на стол.

Первое, что он отметил, было не содержание.

Письмо пришло в Москву — то есть человек, писавший его, знал не только адрес отделения, но и то, что частную почту Морозов разбирает сам.

Второе: тон. За два года это было четвёртое письмо от него, и первые три были написаны спокойно, с той ровной вежливостью, за которой ничего не разглядишь.

Это было написано иначе. «Я къ этому не готовъ» — такой фразы человек, полтораста лет державший себя в руках, прежде не написал бы.

За окном шёл октябрьский дождь. В отделении внизу кричали — привезли задержанных по делу о хищении сахара с Даниловского склада.

На фронте в эти дни шли бои под Варшавой, и Москва хоронила первых.

А в трёх тысячах вёрст к востоку у человека, который сто пятьдесят один год не старел и одиннадцать лет собирал вещи по одной, впервые в жизни что-то пропало.

Третье: срок. «До весны» — значит, зимой. Зимой в Западной Сибири санный путь, и это единственное время, когда там можно передвигаться быстро; но зимой же чиновнику московского сыскного отделения не выдумать никакой командировки, потому что зимой за Уралом расследовать нечего.

И четвёртое, о чём он подумал последним и что было самым неприятным.

Письмо шло из Тюмени в Москву неделю, а три предмета пропали «за минувший месяц».

Значит, к тому дню, когда он это читает, их могло стать не три, а больше.

Он сел и стал думать — не о поездке, о ней думать было рано, а о том единственном, что имело значение.

Три предмета из сорока одного.

Место, где они лежат, знает, по словам Ивана Ивановича, он один. Свищов не знает — Морозов спрашивал его в Тюмени прямо и получил такой же прямой ответ: не знаю и не спрашивал.

Значит, одно из трёх.

Либо знает кто-то ещё, о ком Иван Иванович не подозревает. Либо тайник нашли случайно. Либо взял тот, кто имеет к нему законный доступ, — а таких по определению нет.

Морозов взял чистый лист и написал наверху, как писал всегда, начиная новое дело:

«Кто зналъ, гдѣ они лежатъ».

И под этим — первую строку:

«Онъ самъ».

Он посмотрел на эти два слова и не стал их вычёркивать.

За полтора года он выучил про этого человека следующее: тот не лжёт, но недоговаривает; распоряжается людьми так, что они сами делают нужное; и дважды за два года устраивал так, чтобы Морозов оказался там, где нужно ему.

Письмо о пропаже трёх предметов было ровно тем, что заставит Морозова приехать зимой, бросив всё.

Может быть, потому, что предметы действительно пропали.

А может быть, потому, что человеку, у которого нет наследника, нужно, чтобы наследник наконец приехал.

Проверить это можно было единственным способом, и способ этот Морозов знал с молодости.

Поехать и посмотреть самому.

К декабрю Москва сделалась городом лазаретов.