Но при проверке документов пристав обратил внимание, что паспортная книжка у него в порядке, а сам он на неё не походит.

Точнее: походил на всё, кроме одного.

В книжке значилось: «на правой рукѣ у большого пальца недостаётъ первой фаланги».

Все фаланги были на месте.

Задержанного звали, по книжке, Егор Кузьмич Пимшин, крестьянин Рязанской губернии, тридцати шести лет.

Морозов, прочитав, в первую минуту не поверил совпадению и проверил себя: не подстроено ли.

За полтора года он выучил, что совпадений в его ремесле не бывает, а бывают недоследованные связи, и первое, что следовало сделать, — установить, откуда взялось дело.

Установил за час. Обыск в мануфактурном складе производился по краже, заявленной третьего июля хозяином соседней лавки; пристав Хамовнической части действовал по своему усмотрению; документы проверяли у всех служащих подряд.

Никакой подстройки. Чистая случайность — из тех, что бывают раз в год и приходятся точно на нужную неделю.

Дело переслали в сыскное отделение как «о лице, проживающем по чужому виду», и Пересветов, прочитав бумагу, вызвал Морозова и молча положил её перед ним.

Морозов прочёл.

Прочёл дважды.

— Совпадение? — спросил он.

— Совпадение, — сказал Пересветов. — Такие дела у нас проходят по два-три в год. Просто это выпало на нынешнюю неделю.

Он побарабанил пальцами.

— Берите. И, Александр Петрович... я вам его дал нарочно, и вы это понимаете.

— Понимаю, — сказал Морозов.

— Тогда я скажу вслух, чтобы после не было обид. Я вам дал дело, в котором вы будете изучать, как в этой империи ловят человека, живущего по чужому паспорту. — Пересветов посмотрел прямо. — Вы будете это изучать за казённый счёт и по казённой надобности. А что вы из этого вынесете для себя — меня не касается.

Он позвал Гвоздёва и объяснил задачу.

— Спиридон Афанасьевич, мне нужно всё, что можно узнать о человеке, не спрашивая его самого. Где живёт, с кем, давно ли, чем платит, кто его знает в Москве дольше четырёх лет.

— Сделаем, — сказал надзиратель и, помявшись, прибавил: — А только, ваше высокоблагородие, я вам скажу наперёд: такого не поймаешь ни по одному следу.

— Отчего?

— Оттого, что он восемь лет одно и то же говорит, — сказал Гвоздёв. — Такого можно взять либо очной ставкой с земляком, либо ежели он сам собьётся.

Морозов посмотрел на него.

Старый московский надзиратель, за двадцать лет не написавший ни одной инициативной бумаги, только что назвал ему единственные два способа, которыми возьмут его самого.

— Земляком, — повторил Морозов. — Спиридон Афанасьевич, а если земляка нет?

— Тогда, — сказал Гвоздёв, — только ежели сам собьётся.

Пимшина Морозов допрашивал в тот же день.

Прежде допроса он час разбирал его дело — то немногое, что было.

Взят при обыске в мануфактурном складе на Плющихе, где служил приказчиком четвёртый год. Хозяин, купец Асташев, отозвался о нём наилучшим образом: честен, грамотен, счёт ведёт, не пьёт. Женат, двое детей, живёт в Дорогомилове, снимает две комнаты.

Паспортная книжка выправлена в волостном правлении Рязанской губернии в девятьсот шестом году, продлевалась дважды, все отметки в порядке.

Всё было чисто, кроме большого пальца.

Это был крепкий мужик лет тридцати пяти, чисто одетый, с обстоятельными манерами приказчика, привыкшего иметь дело с покупателем.

Держался он спокойно ровно до третьего вопроса.

— Егор Кузьмич. По вашей книжке у вас на правой руке нет фаланги большого пальца.

— Ошибка, — сказал он.

— Чья?

— Писарская, — сказал Пимшин.

Морозов помолчал.

За полтора года он выучил, как звучит правда и как звучит подготовленный ответ.

Этот ответ был подготовлен — и подготовлен давно, годами, продуман до последнего слова человеком, который каждый день своей жизни ждал, что его об этом спросят.

И, что самое неприятное, ответ был тот же самый, какой Морозов третьего дня приготовил для себя.

— Егор Кузьмич, — сказал он. — Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её оцените не сразу.

— Слушаю.

— Я вам верю, — сказал Морозов. — Писари действительно ошибаются. Я это докажу вам с бумагами в руках.

Пимшин моргнул.

Он приготовился к тому, к чему готовятся восемь лет: к тому, что ему не поверят, будут кричать, обещать каторгу и бить кулаком по столу.

К тому, что чиновник сыскной полиции согласится с ним с первого слова, он готов не был.

— Стало быть, отпустите? — спросил он осторожно.

— Не отпущу.

Пимшин посмотрел на него настороженно.

— И тем не менее, — сказал Морозов, — вы восемь лет живёте не под своим именем. Это я знаю по вашему лицу, а не по книжке. Так что давайте условимся: я вам не буду доказывать, что вы самозванец. Я вам покажу, как вас поймают без меня, — а вы после решите, стоит ли вам молчать до конца.

Дело Пимшина Морозов вёл шесть дней и вёл его двумя руками.

Правой — как полагается: с запросами, с бумагой, с изложением в производстве.

Левой — как ученик, потому что всё, что он делал против Пимшина, было ровно тем, что через десять дней сделают против него самого.

Он расписал это на первом же листе.

«Порядокъ установленія лица, проживающаго по чужому виду.

1. Провѣрка вида по мѣсту выдачи: существуетъ ли таковой человѣкъ, выдавалась ли ему книжка.

2. Провѣрка примѣтъ.

3. Опросъ лицъ, знавшихъ настоящаго владѣльца.

4. Провѣрка знаній подозрѣваемаго о томъ, что́ владѣлецъ обязанъ знать: родня, село, приходъ, сосѣди.

5. Дактилоскопія и антропометрія — ежели человѣкъ прежде судимъ».

Пять пунктов.

По первому он был чист: чиновник Морозов А. П. существовал, книжка ему выдавалась, послужной список велся пятнадцать лет.

По второму — расхождение в одной строке.

По пятому — тоже чист: прежний Морозов судим не был, отпечатков его пальцев не существовало в природе, а антропометрию по бертильоновской системе применяли только к арестантам.

Оставались третий и четвёртый.

Он смотрел на них и понимал, что по третьему и четвёртому он сам не пройдёт.

Первым делом он проверил самое простое — и проверил не Пимшина, а себя.

Он написал в Рязань и одновременно, тем же вечером, дома, разложил перед собой всё, что имел о человеке, чьё имя носил.

Формулярный список: место рождения, вероисповедание, образование в уездном училище, служба с восемьсот девяносто седьмого года.

Четыре письма от сестры, найденные в чемодане в первый вечер и сохранённые.

И собственную память о полутора годах: как отвечал на вопросы сослуживцев, что говорил о губернии, чего не говорил.

Слабых мест было три.

Первое — сестра. Единственный человек на свете, который узнает или не узнает его в лицо. Он не писал ей полтора года ни строчки, и это само по себе было подозрительно: брат, уехавший в столицу, не пишет сестре два года.

Второе — сослуживцы по губернскому сыскному, где прежний Морозов прослужил пятнадцать лет. Их там человек десять, и всякий из них при очной ставке скажет: это не он.

Третье — приметы.

Из трёх он мог что-то сделать только с третьим.

Запрос в Рязанскую губернию ушёл четвёртого июля, ответ пришёл десятого, и ответ был обстоятельный.

Пимшин Егор Кузьмич, крестьянин села Гавриловского, тридцати шести лет, действительно существует. Паспортная книжка ему выдавалась в девятьсот шестом году.

И далее — то, ради чего запрос и посылался.

Означенный Пимшин, по сведениям волостного правления, из села выбыл в девятьсот шестом году и с той поры не возвращался. Родни в селе не имеет: отец и мать умерли, брат утонул. Сведений о месте его жительства не имеется.

Морозов прочёл и отложил.

Вот и вся конструкция.

Человек берёт паспорт того, кого никто не станет искать: одинокого, ушедшего, без родни.

Точно так же, как поступили с ним, — только с ним поступили умнее: ему дали не паспорт, а тело.