Морозов посмотрел на него с удовольствием: старый надзиратель опять дошёл до сути раньше, чем до неё дошли бумаги.

Сходилось всё, и это его беспокоило. Заведение открыто в том году, когда из больницы увезли Свищова. Попечитель приезжает в перчатках. Пролётка с Лунёвым остановилась у поворота на этот просёлок. Двенадцать кроватей, тишина, решётки на трёх окнах, провизии на большой дом.

Не сходилось одно — и Морозов, дойдя до станции, сформулировал это для себя так ясно, как только сумел.

Если Иван Иванович держит там людей взаперти — зачем ему кормить их мясом по полтора пуда в неделю, зачем платить содержателю-доктору с дипломом, зачем шесть лет и зачем тишина? Держать человека взаперти дёшево, если он тебе не нужен; а если нужен — его держат не в дачном пансионе, а там, откуда не пишут.

Лунёв сел в пролётку сам и всю дорогу говорил без умолку.

Свищову подали шинель.

Морозов стоял на пустой платформе Удельной, ждал последнего поезда и думал, что ему предстоит очень неприятная работа: доказывать по бумаге, что двенадцать человек, живущих в сосновом лесу на всём готовом, содержатся там незаконно, — и что для начала недурно бы понять, так ли это. А главное, он думал о том, что ни одно постановление на свете не откроет ему эти ворота: у него не было ни заявления от родных против воли пропавшего, ни жалобы, ни трупа, ни признаков насильственного удержания.

У него была жена Лунёва с её «хоть скажите, что жив».

С этим он на другое утро и поехал к Вельяминову.

Вельяминов выслушал доклад до конца, не перебив ни разу, и это было хуже всего.

— Итак, — сказал он, когда Морозов кончил. — Частная лечебница в Удельной, содержится доктором с дипломом, состоит в реестре врачебного отделения, платит подати. Дом на двенадцать кроватей, где кормят мясом и не кричат. Против неё у вас: показание извозчика, что пропавший вышел из пролётки у поворота на этот просёлок; показание мужика, что попечитель заведения носит перчатки; и ваше собственное наблюдение, что на трёх окнах решётки — каковые, замечу, стоят на окнах всякой психиатрической больницы империи по закону.

— Так точно, ваше превосходительство.

— И на этом основании вы просите постановления на обыск.

— На осмотр, — сказал Морозов. — И на опрос содержащихся.

Вельяминов снял очки и потёр переносицу — жест, который Морозов за полгода выучил и знал, что за ним следует.

— Я вам объясню, отчего этого не будет, — сказал начальник отделения. — Не потому, что я вам не верю: как ни странно, верю. А потому, что вы просите меня войти в частное медицинское заведение по делу, которого нет. Дела нет, Морозов. Есть заявление жены о безвестном отсутствии мужа, принятое частью. Признаков насильственного увоза нет: он вышел из дома сам, шёл по улице сам, сел в пролётку сам и всю дорогу разговаривал. Заявительница о преступлении не заявляет.

— Она заявляет, что муж пропал.

— И муж, по-видимому, пропал добровольно. Это не запрещено законом. — Вельяминов побарабанил пальцами. — А теперь представьте, что я дал вам постановление. Вы приезжаете, доктор Кранц предъявляет вам разрешение врачебного отделения и книгу больных, где рукой Лунёва Егора Фомича написано прошение о принятии его на излечение. Что вы делаете дальше?

Морозов молчал, потому что ответа не было.

— То-то, — сказал Вельяминов. — Дальше следует жалоба содержателя во врачебное отделение и в градоначальство, и на этот раз она приходит не от торговой фирмы, а от медицины, а медицина, милостивый государь, ещё обидчивее купцов. И тогда мне на стол вместе с ней ляжет то, что у меня уже лежит в ящике. Понимаете ли вы, что я вам говорю?

— Понимаю.

— Не понимаете. Я вам говорю, что вы стали дорого стоить, Морозов. Каждое ваше дело обходится отделению в жалобу. Мне это пока по карману, потому что вы приносите раскрытия. Но осмотр без основания я вам не подпишу — ни за какие раскрытия.

Он придвинул к себе бумаги и, не поднимая головы, добавил:

— Ищите основание. Ежели там держат человека против воли — должен быть след: письмо, посыльный, жалоба, кто-нибудь из служителей. Найдите мне хоть тень основания, и я подпишу что угодно. Ступайте.

Основание Морозов искал десять дней и нашёл не то, что искал.

Начал он с доктора.

Кранц, Карл Фёдорович, сорока восьми лет, доктор медицины. Немец из остзейских, кончил Дерптский университет, служил ординатором в клинике, писал работы о нервных болезнях, состоял в обществе психиатров. Репутация ровная. Женат, детей нет. В девятьсот шестом внезапно оставил клинику, а в седьмом открыл заведение в Удельной.

— На какие деньги? — спросил Морозов у Штейнова знакомого из врачебного отделения, добравшись до него наконец лично.

— Вот это и есть занятная часть, — сказал чиновник, человек унылый и осторожный. — Заведение открыто на средства попечителя. По закону мы попечителя не спрашиваем — мы спрашиваем содержателя, есть ли у него средства и помещение. Но в делах остался черновик прошения, и там первоначально было вписано: «на средства благотворителя, желающего остаться неназванным». После вычеркнуто и переписано иначе.

— Черновик покажете?

— Не покажу, — сказал чиновник. — Но перескажу. Больше у меня ничего и нет.

Отдельно Морозов выяснил, отчего доктор в девятьсот шестом ушёл из клиники, — и это оказалось не тайной, а историей, о которой в медицинском мире помнили и говорили неохотно.

В девятьсот пятом Кранц напечатал работу — «О случаях устойчивого расстройства, при коем больной сообщает сведения, проверяемые и оказывающиеся верными». Речь в ней шла о четырёх пациентах, утверждавших о себе несообразное, но при этом сообщавших подробности, которых знать не могли: чужие адреса, имена, обстоятельства чужих семей. Кранц осторожно предлагал считать это не бредом, а особым родом памяти, требующим изучения.

Работу разобрали в обществе психиатров и разобрали жестоко. Один почтенный профессор написал в отзыве, что автор «путает клинику с спиритическим сеансом», и на этом карьера Карла Фёдоровича в клинике кончилась. Через год он подал в отставку.

А ещё через год некий неназванный благотворитель предложил ему дом на двенадцать кроватей, полное содержание и свободу заниматься чем угодно.

Морозов прочёл эту историю в двух номерах медицинского журнала, взятых в публичной библиотеке, и подумал, что понимает теперь Ивана Ивановича лучше, чем хотел бы. Тот не покупал доктора. Он нашёл единственного в империи человека, которому не нужно было ничего объяснять, — и дал ему то, чего у того отняли.

Дальше пошли служители.

Их в заведении было пятеро: кухарка, две сиделки, дворник и фельдшер. Дроботов, взявшийся за них по своему методу, за неделю выяснил немного, но существенное: жалованье там платили вдвое против городского, брали людей неместных, из дальних губерний, и держали подолгу — за шесть лет сменилось всего двое.

— Молчат, — доложил он с уважением. — Ваше высокоблагородие, я к ним и так и этак: и по-соседски, и через сваху, и с полтинником. Молчат не со страху — молчат оттого, что боятся места лишиться. Им платят как в присутствии, а работа лёгкая: двенадцать человек, никто не буянит. Такое место люди берегут.

— Хоть что-нибудь?

— Одно. — Дроботов понизил голос. — Дворник обмолвился под конец: у них там, окромя больных, живёт постоянно человек. Не доктор, не служитель, не больной. Мужчина в летах, при нём отдельная комната внизу, и он в саду с жильцами гуляет и разговаривает. Дворник его зовёт «дядя Гаврила».

Морозов очень медленно поставил стакан на стол.

— Гаврила.

— Так точно-с. Больше ничего не сказал, спохватился.

Гавриил Кондратьевич Свищов, мещанин, увезённый из больницы Всех Скорбящих в марте девятьсот седьмого года господином, назвавшимся Загорским.

Шесть лет спустя он был жив, ходил по саду и разговаривал с жильцами. Морозов сидел и держал в руке чайный стакан, и рука у него была совершенно твёрдая, а внутри всё стояло дыбом.