— Куда?

— Далеко, — сказал он и впервые за оба разговора улыбнулся. — Туда, где всё началось. Вы, я думаю, догадываетесь.

Морозов вышел за ворота в половине десятого — с письмом Лунёва во внутреннем кармане и с ощущением, что за два часа его переиграли трижды, а он всё равно унёс отсюда больше, чем принёс.

Свищов провожал его до калитки.

— Ну, бывай, — сказал он, отодвигая щеколду. — Свидимся, я думаю.

— Гавриил Кондратьевич. Один вопрос напоследок. Вы ему верите?

Свищов почесал бороду.

— Верю, — сказал он. — Он мне за девять лет ни разу не соврал. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону: — Он просто не всё говорит. А это, брат, разные вещи, только по итогу выходит одинаково.

— Например?

— Например, я тебя спрошу, а ты подумай на досуге. — Свищов посмотрел на него в упор, и лицо у него было простое, рабочее, невесёлое. — Ты тут полгода служишь. Сколько дел раскрыл?

— Пять.

— И всякий раз душегубом кто оказывался? Дальний? Захожий? Или свой — приказчик, сынок, зятёк, служащий?

Морозов не ответил.

Он стоял в калитке дачи Севастьянова, в белую июльскую ночь, и в голове у него разворачивалось, ряд за рядом, как кладка: приказчик Лоскутов, сын Ковригина, письмоводитель Гарин, трубочист Гущин, зять Пельт. Пятеро. Все — свои. Все — при жертве. Все — найдены им в срок, и всякий раз к концу следствия у него на руках оказывалось ровно столько улик, сколько нужно, и ни одной лишней.

— Я не говорю, что их подводили, — сказал Свищов. — Я не знаю. Может, оно так в жизни и бывает — что убивает всегда свой. Я инженер, я в вашем ремесле профан. — Он открыл калитку шире. — А только ты человек умный, ты вот о чём подумай: за все полгода ты хоть раз ошибся? Хоть раз пошёл не туда и уткнулся?

— Раз шесть.

— И всякий раз тебя кто-нибудь вежливо разворачивал обратно, — сказал Свищов. — Ну, ступай. Тебя, кажись, у колодца ждут.

Дроботов действительно стоял у колодца — мокрый от росы, злой и молчаливый, и первые полверсты они шли, не разговаривая.

— Живой, — сказал наконец надзиратель. — И то ладно. Взяли чего?

— Письмо, — сказал Морозов. — И полтора часа разговора, за который я бы отдал полгода службы.

Письмо он отвёз на Охту на другой день, с утра.

Марья Степановна читала его стоя, у окна, шевеля губами, и Морозов, деликатно отвернувшись к типографской машине, слышал, как она дважды начинала сначала. Дочитав, она сложила листы, прижала к груди и заплакала — на этот раз тихо и без надрыва, как плачут не от горя, а от того, что кончилось неизвестное.

— Он пишет, что вернётся к осени, — сказала она. — Пишет, чтобы я типографию не продавала и Тихона держала. Пишет... — она глянула в листок, — пишет: «Маша, я не сумасшедший, и мне это сказал доктор с дипломом».

— Это правда, — сказал Морозов.

— А то, что он видит?

Морозов подумал, как ответить, и ответил честно:

— Это тоже правда, Марья Степановна. И вот это вам придётся принять — не сегодня, так через год. Ваш муж не болен. Он просто устроен иначе, чем вы и я, и всю жизнь боялся вам об этом сказать.

Он ушёл, не досказав второй половины: что он и сам устроен иначе — и что если бы у него в этом веке была своя Марья Степановна, он тоже, надо думать, молчал бы до последнего.

Дело о безвестном отсутствии Лунёва Егора Фомича было прекращено производством третьего августа за обнаружением разыскиваемого в живых, каковой от возвращения к месту жительства отказался, о чём составлен акт.

Вельяминов, подписывая, поднял глаза:

— Стало быть, никого не привезли.

— Никого, ваше превосходительство. Он не задержан и не удерживаем. Он там живёт.

— А тот, ради кого вы всё это затевали?

— Тоже там живёт, — сказал Морозов. — И тоже по своей воле.

Начальник отделения повертел перо.

— Знаете, Морозов, что я обо всём этом думаю? — сказал он. — Я думаю, что вы полтора месяца ходили вокруг дома, в котором не совершается ничего противозаконного, и от этого мне беспокойнее, чем если бы там резали младенцев. Дознание по товариществу «Север» доведите до конца — подлог есть подлог. Остальное... — он махнул рукой.

Дознание Морозов довёл. Оно кончилось через месяц ровно тем, чем должно было кончиться: полный товарищ мёртв, контракты заключены по доверенности, выданной, как выяснилось, ещё при его жизни и переписанной трижды; бухгалтер Кирпичёв признан добросовестным, товарищество ликвидировано, аренда дачи расторгнута.

Второго сентября санатория доктора Кранца в Удельной закрылась.

Морозов узнал об этом из отношения врачебного отделения — сухого, на полстраницы. Больные распределены по другим заведениям и переданы родственникам, содержатель заведения выбыл, дача возвращена владелице.

Он поехал туда в первую же свободную субботу — уже не по делу, а посмотреть.

Ворота стояли настежь. В саду по дорожкам, некошеным и заросшим за месяц, ходили дачники — новые жильцы, снявшие дом на осень; на веранде, где Свищов наливал ему чай из большого чайника, сидело семейство и пило чай из своего.

Решётки с трёх окон второго этажа были сняты — в рамах остались дырки от винтов.

Морозов постоял, поблагодарил за воду, которую ему вынесли, и пошёл на станцию.

Он ехал в город и думал не о том, куда увезли девятерых, — об этом он думать боялся, потому что ответ у него был, и ответ этот лежал за Уралом, в местах, куда его никто не пошлёт и куда он сам не поедет ещё много лет.

Он думал о вопросе Свищова.

Пятеро убийц за девять месяцев, и все — свои. Пять дел, в каждом из которых улики ложились под руку в нужном порядке. Шесть ложных следов, с каждого из которых его аккуратно разворачивали обратно.

Морозов достал тетрадь — прямо в вагоне, у окна, при сентябрьском свете, — и выписал на чистую страницу все пять дел в столбец, а против каждого поставил один и тот же вопрос:

«Кто первым назвал мне это имя?»

Он смотрел на этот столбец до самой Ланской, и с каждой верстой ему всё меньше нравилось то, что он видел.

Ревизию собственных дел Морозов начал в первую же неделю сентября — и делал её тайно, по ночам, что само по себе было смешно, потому что дела эти он вёл сам и все бумаги в них написаны были его рукой.

Он выписывал из каждого производства одну-единственную вещь: откуда взялось имя.

Дело закладчика Пыжова. Приказчик Лоскутов. Кто назвал первым? Никто: Морозов сам сообразил про механику двери, а до того Дроботов ходил по аптекам и в четвёртой, у Гольдберга, наткнулся на молоденького провизора, который «до бумаги не додумался» и показал запись о дигиталисе. Всё сходилось — кроме того, что аптек на Лиговке и вокруг было двадцать две, а Дроботов начал с той, где нашлось.

Дело купца Ковригина. Сын Аркадий. Первым его назвала экономка Секлетея — а вывела на него лавка на Караванной, где приказчик опознал молодого барина «без всякого колебания». Караванную нашёл Дроботов, обойдя четыре лавки из семи.

Дело вдовы Верейской. Гарин. Тут Морозов сам, через архив и через свой свет. Единственное чистое дело из пяти.

Дело об угаре на Слоновой. Трубочист Гущин. Имя дал артельный старшина Никанор, к которому привёл Дроботов; а найти Гущина помогла записка Стеши: «про твоего трубочиста спрашивают, двое, ходят по номерам с Выборгской стороны».

Дело гравёра Кульмана. Зять Пельт. Сам — через папиросу, через поверенного Скарятина.

Итого: два дела из пяти он сделал целиком сам. В трёх ему помогли, и помогали двое: Дроботов и Стеша.

Отдельной строкой он выписал ложные следы — те шесть случаев, когда он шёл не туда и его разворачивало.

Севастьянов, отставной путеец: чист по алиби, найден через Стешу. Магистр Кастальский: чист, найден через Стешу же. Скупщик Ярыгин и грек в «Волне»: пустое, наводка Штоля. Приказчик Стеблов: чист, наводка Штоля. Босяк Копчёный по делу Верейской: чист, взят частью самостоятельно.