— Я поняла, — тихо произнесла она. Ещё раз взглянула обречённым болезненным взглядом, повернулась и вышла из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь — так, словно ставила точку.

Нет. Слёз не было — только удушающая обида, что когтями вцепилась в горло и мешала дышать. Полина ртом ловила воздух, и каждый шумный вздох отдавался во всём теле, словно разрывая всё изнутри. Она шла, ускоряя шаг, не чувствуя почвы под ногами, не видя ничего вокруг — только серую пелену перед глазами, будто могла убежать от этой гнетущей тяжести, что навалилась на неё.

Она не помнила, как добралась до дома. Просто в какой‑то момент обнаружила себя в комнате, а потом обессиленно рухнула на кровать и провалилась в беспокойный, рваный сон. Ей снилась какая‑то бесконечная компьютерная игра: нужно было заполнять квадраты фигурами, но они не складывались — рассыпались от любого неверного хода, и приходилось начинать заново. Снова и снова.

Наконец утренний свет стал пробиваться сквозь неприкрытое окно. Навязчивый, изматывающий сон растворялся в этом нерешительном начале нового дня. Полина поняла, что проснулась. Увидела на себе ту же одежду, которую так и не смогла снять, и реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Воспоминания вспыхнули, отозвавшись острой, звенящей болью. Она притянула колени к груди, сжалась в тугой комок, будто пыталась укрыться, защититься от этой, вновь навалившейся боли, — но та расползалась по телу, безжалостная, неумолимая, словно ядовитый туман.

Из этого состояния её вырвала резкая мелодия будильника. Полина встала и пошла в ванную. Дальше всё шло на автомате: душ, чашка кофе, свежая сорочка, макияж — чтобы скрыть бледность, сделать лицо хоть немного живым.

На работе всё было как обычно: печки, камины, продажи, договоры. Рутина обволакивала, давала опору. И только одна мысль неотступно маячила на краю сознания — жирная точка в её отношениях с Виктором, о которой она старалась не думать. Но она была там, тяжёлая, неизбежная, словно поставлена была огромной чёрной зловещей птицей, чей острый клюв без устали бил её прямо в сердце, в самую глубину.

К концу дня подошёл Игорь.

— Сегодня папа уезжает. Пойдёшь провожать?

От его вопроса – простого, обыденного, она почему-то вздрогнула. Тело вновь отозвалось болью. Полина постаралась говорить ровно, чтобы голос не дрожал:

— Ты знаешь, Игорь, ты извинись перед ним. Я себя плохо чувствую. Боюсь, где‑то вирус хватанула. Поеду домой.

При этом она попыталась даже улыбнуться, только вот улыбка получилась вымученной, корявой.

Игорь вгляделся в неё, будто пытался прочесть то, что она прятала за словами.

— Да, ты и правда, выглядишь неважно, — тихо произнёс он. — Хорошо. Я передам. Выздоравливай. Будем на связи.

Полина только мотнула головой и пошла прочь, торопясь уйти, пока не выдала себя, пока тут же не рассыпалась на части.

Позже Игорь позвонил:

— Папу проводил. Он передавал тебе привет. Беспокоится.

— Спасибо, — еле выдавила из себя Полина.

Слово «беспокоится» ударило по нервам, отозвалось в голове протяжным, гулким эхом, будто прозвучало в пустой комнате. Оно казалось насмешкой, издёвкой — горькой и несправедливой.

Едва она нажала «отбой», слёзы хлынули из глаз ручьём, смывая всю ту сдержанность, которую она так старательно выстраивала.

Все выходные Полина провела в постели. Не вставала — не было сил. Не ела — не было аппетита. Она чувствовала себя опустошённой, брошенной, забытой — так, как не чувствовала даже после смерти близких. Будто из неё вынули что‑то главное, возможно саму жизнь.

Игорь звонил, справлялся о здоровье, предлагал вызвать врача, но она упрямо отказывалась, твердя, что ничего страшного, просто нужно отлежаться, и к понедельнику всё будет хорошо.

С выходом на работу действительно стало чуть легче. Хотя бы потому, что можно было отвлечься, погрузиться в дела, загнать навязчивые мысли в дальний угол. С Виктором она больше не общалась. Да и с Игорем старалась видеться только по работе — коротко, по делу, без лишних слов.

Всё изменилось, когда она узнала, что беременна. Это известие будто наполнило её изнутри новым светом — и вдруг снова захотелось жить! Среди обломков их отношений она словно украла себе частичку счастья, частичку Виктора. И потому о беременности молчала, пряча эту украденную радость глубоко внутри, где никто не сможет её отнять. Полина бережно хранила и лелеяла эту едва зародившуюся жизнь, уже любя беззаветно. Она готова была пройти через любые невзгоды ради этого крохотного существа.

Игорь узнал о беременности Полины случайно — накануне поездки на очередную ежегодную выставку в Москву она попала в больницу. Новость выбила его из колеи: все мысли теперь крутились только вокруг неё. Он пытался выяснить, кто отец ребёнка, но безуспешно.

Выставка требовала внимания, и на людях Игорь держался, но стоило остаться наедине — и тот самый вопрос снова вставал перед ним, перечёркивая все надежды на их с Полиной будущее. Это ранило до глубины души.

Даже встреча с отцом не принесла привычной радости. Виктор первым делом спросил:

— А разве Полли не приехала?

— Нет, — с горечью ответил Игорь. — Она в больнице.

— Что-то серьёзное? — обеспокоился Виктор.

— На сохранение положили. Думаю, обойдётся, — нехотя уточнил Игорь. Ему не хотелось бередить эту рану.

Новость оглушила Виктора. Он видел, что сын не готов говорить об этом, и не стал давить. В голове у него сложилось: Игорь и Полина вместе, они ждут ребёнка. Удручённое состояние сына он списал на тревогу за Полину и малыша.

— Надеюсь, всё будет хорошо, — тихо произнёс Виктор, стараясь поддержать и не выдать собственных чувств.

Игорь молча кивнул, не желая продолжать разговор.

После возвращения они перезванивались. Виктор осторожно справлялся о Полине, а Игорь отвечал скупо, односложно. Виктор не давил, убеждая себя, что всё идёт как надо: два дорогих ему человека счастливы, и он искренне этому рад. Но где-то внутри жило упрямое, болезненное несогласие — оно не хотело принимать собственные доводы. Оно давило под ложечкой, сжимало сердце и отдавало тупой болью в левое плечо. Приступы становились всё длиннее, и каждый раз Виктор давал себе слово сходить к врачу. Но стоило боли отступить, как исчезало и намерение.

Игорь не оставлял попыток узнать, кто отец ребёнка. Он спрашивал у Полины — но она жёстко обрывала эти разговоры. Пытался вычислить по её окружению, по мелочам, по чужим репликам — и не находил ни намёка. В какой-то момент он понял, что эти поиски бессмысленны, и просто перестал спрашивать. Вместо этого он оставался рядом: подвозил домой, помогал с бытовыми делами, разгружал рабочие вопросы. Сначала Полина отмахивалась, почти отталкивала эту помощь, будто она была ей в упрёк. Потом понемногу перестала спорить. Она видела, что в этой заботе нет давления, и начала понимать, насколько она сейчас ей нужна.

Валентина, узнав о беременности Полины и убедившись, что ребёнок не от Игоря, успокоилась. Контроль ослаб, и она снова занялась своей личной жизнью.

Мальчик родился в пять утра. Когда тёплый комочек положили Полине на грудь, она расплакалась. Слёзы были от всего сразу: от радости, от облегчения, от счастья, что всё закончилось хорошо.

Игорь встретил её из роддома, привёз домой. Пока она кормила малыша, он деловито собирал кроватку. Полина была ему благодарна — по-настоящему. Без него она не знала, как бы справилась. А потом попросил:

— Дай мне его подержать.

Полина отдала. Игорь долго разглядывал лицо мальчика, склонив голову набок, словно пытался найти в нём что-то знакомое. Потом произнёс с удивлением:

— А он на меня похож!

Что-то оборвалось у Полины внутри. Горечь хлынула тупой, тяжёлой волной. Ей так хотелось, чтобы рядом был Виктор. Чтобы он сказал эти слова. Тем более, что это было правдой. Но она лишь забрала сына из рук Игоря и сухо произнесла:

— Не говори чепухи.

Она крепко прижала к себе мальчика. Он доверчиво уткнулся ей в шею, повторяя тот самый детский жест, который когда-то делал Игорь. И в этом совпадении было что-то безжалостное: оно снова вернуло её к Виктору, к тому месту, которое он так любил целовать. От этой случайной, невинной переклички жестов Полину накрыла такая пронзительная пустота, что она физически ощутила нехватку Виктора.