Что касается тех измен, о которых говорила Полина… Да, Игорь знал: после ухода отца у матери были мужчины. Он относился к этому с пониманием: она была молодой и красивой женщиной и достойна любви. Более того, он даже чувствовал себя отчасти виноватым — словно мешал ей наладить личную жизнь. С каждым новым мужчиной это чувство вины только крепло.

Но мысль о том, что она могла изменять отцу, — эта мысль никак не укладывалась у него в голове. Этого просто не могло быть. Отец никогда не высказывал претензий, у них не случалось скандалов, не возникало даже подозрений.

Но Полина… Она ведь и в самом деле тогда так неожиданно исчезла. В тот момент он чувствовал себя потерянным — спрашивал у всех про неё, но так и не получал вразумительного объяснения. Потом он смирился и замолчал. Просто ждал, что однажды она придёт и обнимет его. Вспоминал её мягкий голос, их разговоры. А один тёплый эпизод из далёкого детства и вовсе преследовал его на протяжении многих лет.

Вот и сейчас он вспомнил его: они шли ранним летним утром по залитой солнцем аллее. Он держался за её руку, а солнце светило ему в глаза. Игорь морщил нос и с раздражением жаловался:

— Мне солнце светит в глаза! Я не хочу, чтобы оно светило!

— Солнышко любит тебя. Оно играет с тобой и целует. Ты просто прикрой глаза и не мешай ему делать это, — ответила Полина.

Игорь тогда последовал её совету, прикрыл глаза и почувствовал тепло на лице. И сразу словно всё изменилось: солнце перестало быть раздражителем и превратилось в нечто большое и любящее.

А Полина продолжала:

— Скоро наступит зима, и тогда солнышка так много не будет. Вот оно и старается сейчас дать тепла как можно больше.

— А куда оно уйдёт?

— Спать.

— Спать, чтобы подрасти? — сделал свои выводы Игорь. — Но оно и так уже большое!

— Оно будет спать, набираться сил, чтобы летом снова светить и греть. Даже большим нужно отдыхать.

От этого воспоминания внутри всегда теплело — как, впрочем, произошло и сейчас. Она никогда его не обманывала. И не только в бытовых мелочах, но и в таких вещах, как объяснение про солнышко. После её слов у него появлялась твёрдая уверенность: он любим этим миром — огромным, непредсказуемым, но безопасным и добрым.

Он всегда верил ей. Именно поэтому её слова об изменах матери заставили его всерьёз задуматься.

Игорь вернулся домой, когда уже смеркалось. Мать была в квартире — не уехала.

— Как дела? — спросила она, вглядываясь в его лицо, и поцеловала в щёку.

— Нормально, — проговорил он и прошёл в комнату.

— Мам, а ты помнишь Полли? — вдруг спросил он.

От этого имени внутри Валентины всё передёрнулось — словно щёлкнул затвор автомата. В груди шевельнулось неприятное предчувствие, твёрдая уверенность: именно с ней был её сын.

Валентина помедлила, потом уточнила с нескрываемой брезгливостью:

— Это ты про свою няньку?

От этих слов Игорь поморщился — горечь царапнула изнутри и отразилась на лице.

— Да. Я о Полине. Той, что часто присматривала за мной, а потом вдруг взяла и исчезла.

— А, ты об этой недоделанной Лолите, что порядком отравила нашу жизнь?

Игорь посмотрел на мать с недоумением.

— Что значит «отравила»?

— Да на отца твоего стала заглядываться! А ей тогда и семнадцати не исполнилось! Я не могла допустить, чтобы она Виктора до греха довела! — Валентина глянула на сына, будто оценивая, как он воспринимает её слова, а потом для убедительности добавила: — Молодая да ранняя.

— Мама! Ты врёшь! — вырвалось у него с отчаянием, в глазах вспыхнул протест.

— А с чего мне врать? Я понимаю, что ты к ней привязался. Она вся такая… — Валентина запнулась, ухмыльнулась и закатила глаза. — Нежная, ласковая… Кому хочешь в жопу без мыла влезет.

В её грубых словах, в интонации сквозила откровенная неприязнь. Будто распахнулась заслонка, за которой годами копилась желчь, и теперь она выливалась наружу.

Слова матери, её изменившийся взгляд, перекошенное лицо — всё это окатило Игоря чем‑то холодным, липким, грязным. Боль резанула изнутри.

— Это неправда! — выкрикнул он, и в голосе смешались гнев и отчаяние.

Валентина тут же поняла, что перегнула палку, и поспешила сгладить углы:

— Игорь, ну на что тебе сдалась эта девка? Что было — прошло. Нечего к этому возвращаться. Пусть это останется на её совести, — произнесла она уже с какой‑то снисходительной усталостью, будто великодушно прощала Полине её проступки, списывая всё на малолетство.

Игорь не стал продолжать. Он просто не в силах был слушать эти слова, которые совсем не вязались с Полиной, ложились на её образ липкой грязью. Он молча ушёл в спальню и прикрыл за собой дверь. Но внутри поселилось сомнение — тяжёлое, вязкое, въедающееся в мысли.

Тем же вечером Валентина уехала, твёрдо уверенная: в благодатную почву сыновнего доверия она бросила нужные семена подозрительности к этой девке. И была уверена, как всегда была уверена в реакции сына, что скоро они дадут всходы.

А Игорь в тот вечер долго лежал, уставившись в темноту, и пытался сложить в единую картину слова матери, слова Полины — и никак не мог. Всё не стыковалось, расползалось, не желало становиться правдой.

Как только учреждения после праздников возобновили работу, Игорь отправился в тот самый банк — название намертво отложилось в памяти ещё с того злополучного дня, когда он швырнул карту с его логотипом отцу под ноги.

Войдя в отделение, он протянул паспорт и попросил проверить, есть ли счёт на его имя. Сотрудник быстро что‑то набрал в компьютере, а потом развернул к Игорю экран. Когда перед глазами встали цифры суммы, лежавшей на счёте, в голове что‑то качнулось, будто пол слегка ушёл из‑под ног. Сумма и правда была внушительной — такой, что в груди на миг вспыхнуло что‑то похожее на радость. Можно было полностью погасить ипотеку, закрыть кредит на машину и ещё надолго забыть о долгах.

Но по привычке он тут же загасил это чувство, словно дунул на тлеющий уголёк. Ему ничего не нужно. Он справится сам. Эта мысль сидела в нём крепко, въелась в привычки, стала частью характера. Он не хотел быть обязанным, не хотел принимать то, что казалось подачкой, даже если за этим стояла искренняя забота.

Сотрудник тем временем распечатал выписку и протянул Игорю:

— Здесь все поступления за эти годы. Можете ознакомиться.

Игорь взял распечатку, пробежал глазами по строчкам с датами и суммами. Регулярные переводы, месяц за месяцем, без пропусков. Сомнений не оставалось: отец действительно всё это время переводил деньги на его счёт.

Он сидел, сжимая в пальцах лист бумаги, и пытался всё разложить в голове. В груди по-прежнему теснились недоверие, растерянность, но к ним примешивалось странное, неловкое тепло от мысли, что о нём всё же думали, о нём заботились, пусть и так, в обход, молча, без слов.

И тут снова всплыли в сознании слова Полины: «То, что ты тогда жил в нужде, так это у матери своей спроси, почему». Раньше он счёл их почти оскорбительными, отверг, не захотел слышать. А теперь строчки на бумаге будто подтверждали их. Если такие суммы приходили регулярно, значит, и раньше деньги были. Значит, он вовсе не был для отца обузой, не был тем, на кого выделяют минимум.

Он сидел, вглядываясь в распечатку, тёр виски, в которых метрономом пульсировала кровь, и не мог назвать всё своими именами. Потому что, если бы назвал, — признал бы материнскую ложь, в которой жил всё это время.

С тех пор он находился словно во сне, когда снится, что нужно шагать, а ты не можешь двигаться, потому что ноги не слушаются, вязнут в липком месиве. Так и он сейчас жил в этом жутком состоянии, когда сознание вязло в несоответствиях. Он ежедневно ходил на работу, встречал Полину, но всякий раз отводил взгляд, когда их глаза встречались. Он не готов был признать правду, потому что она одним мгновением перечеркнула бы всё, за что он так упорно цеплялся. Он всё ещё хотел верить, что для матери он — единственное яркое пятно, смысл жизни, надежда и опора. Признать одну правду означало бы перечеркнуть другую. А как балансировать между этим, он не знал.