Только сейчас до неё дошло: в одной из кабинок кто‑то есть.

— Кто здесь? — тихо проговорила она, голос прозвучал хрипло.

Дверь кабинки медленно отворилась, и оттуда вышла Марина. По её щекам катились слёзы, оставляя тёмные дорожки от туши. Глаза были красными, лицо — бледным, будто из него разом ушла вся краска.

— Ты же говорила… — начала она, прерываясь на всхлип. — Ты говорила, что у тебя априори… А сама…

Она вытирала слёзы, размазывая их по щекам, и от этого выглядела особенно беззащитной — как ребёнок, которого обманули.

— А ничего и нет. Я не вру тебе, — Полина поспешно встала и шагнула к Марине, пытаясь обнять, показать, что всё не так, как ей показалось.

— Не трогай меня! — Марина резко отшатнулась, будто прикосновение могло обжечь. — Я всё слышала!

— Да что ты слышала? — почти выкрикнула Полина, чувствуя, как внутри рушится доверие Марины. — Перебрал твой Игорёк, вот и делает непонятно что!

Марина замотала головой, и в этом движении было столько горечи, что Полина замерла.

— Никакой он не мой и никогда им и не был! — голос Марины дрожал, но в нём уже не было рыданий — только обида, острая и злая. — Не нужно притворяться! И меня за дуру держать. Я тебе верила!

— Вот и продолжай верить! — Полина опустила руки, понимая, что сейчас объятия только всё испортят. — Я не обманываю тебя. Это с его стороны лишь пьяный бред. Он сам завтра не вспомнит, что нёс.

Марина горько усмехнулась:

— Ты так говоришь, будто это что‑то объясняет. Будто если он пьяный, то можно. Будто это делает всё нормальным.

Полина на секунду растерялась. Она хотела всё объяснить, но слова не складывались в правильную фразу — они казались пустыми, будто оправдываться в такой момент было ещё одной ложью.

— Прости, — наконец тихо сказала она. — Прости, что ты это услышала. Прости, что тебе пришлось это видеть. Я не хотела, чтобы всё так случилось…

Марина вытерла щёки ладонью, будто хотела стереть не только слёзы, но и всё, что видела и слышала.

— Просто… — она запнулась, потом выдохнула. — Просто не надо делать вид, что это ничего не значит! Я не слепая. И не глухая.

Полина кивнула, не пытаясь ничего добавить. Пусть сейчас будет так: пусть Марина выговорится, пусть обидится, пусть даже оттолкнёт её на какое‑то время. Главное — не врать. Не прятать правду за красивыми словами. И спокойно подолжила:

— Я не пытаюсь тебя обмануть. Да, он пришёл. Да, он говорил эти вещи. Но я не хочу ничего такого. Для меня это не игра, не приключение. И уж точно не повод для радости. Если бы ты знала, как меня это тяготит, как усложняет жизнь!

Марина посмотрела на неё внимательно, будто пыталась разглядеть в её лице хоть намёк на неискренность, но не нашла. Затем проговорила:

- Да дело не в тебе. Я видела, как он смотрит на тебя, но тешила себя мыслью, что это всего лишь детская привязанность. А сегодня поняла, что всё серьёзно.

Полина не стала возражать, она просто подошла и встала рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы Марина чувствовала. Тихо сказала:

—Я меньше всего хочу, чтобы из‑за меня страдала ты.

Они постояли ещё немного, словно привыкая к этой новой правде, потом Марина достала из сумочки влажные салфетки, стёрла разводы туши. Открыла дверь и молча вышла.

Спустя некоторое время и Полина последовала за ней. Осторожно, будто боялась, что кто‑то заметит и догадается, сколько всего только что произошло за этими дверями. Но в зале было шумно, все были заняты тостами и танцами, и никто не обратил на неё внимания. Полина оделась и вышла на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо, и стало легче дышать. Она шла и чувствовала, как понемногу уходит напряжение, как мир снова становится обычным — пусть и не совсем счастливым, но хотя бы понятным.

После корпоратива Марина будто погасла. Ходила по офису тихо, почти бесшумно, смотрела куда‑то мимо людей, словно в комнате было пусто, даже если вокруг шумели, звонили телефоны или кто‑то громко что-то обсуждал. Она молча кивала, когда Игорь к ней обращался, и в этом кивке не было ни обиды, ни злости — только какая‑то глухая усталость.

У Игоря и самого настроение было ни на высоте. Он старался не подавать виду, но в движениях сквозила раздражённая торопливость, будто лишь она была способна избавить его от навязчивых мыслей. Нужно было закрыть ряд вопросов, сроки горели, а Марина всё делала будто вполсилы — медленно, вяло, и это его откровенно бесило.

В какой‑то момент терпение лопнуло. Он не выдержал и прикрикнул, стараясь, чтобы голос звучал не как грубость, а как встряска:

— Ну чего ты, словно дохлая муха сегодня? Соберись!

Марина от неожиданности вздрогнула, будто её толкнули. На секунду в глазах мелькнуло что‑то острое, готовое вспыхнуть, но она тут же погасила этот огонёк. И вдруг тихо, сдавленно, почти шёпотом, ответила:

— Правильно. Муха. Да к тому же ещё и дохлая!

Она подняла на него взгляд — не злой, не униженный, а такой, в котором было столько горькой правды, что Игорю вдруг стало не по себе. В этом взгляде не было вызова, но была такая откровенность, от которой хотелось отвести глаза.

Он на мгновение замер, будто только сейчас увидел не просто сотрудницу, которая тормозит процесс, а живого человека, с его чувствами. Хотел было сказать что‑то успокаивающее, ободряющее, но слова застряли в горле. Он не знал, как держаться за чувства, поэтому ухватился за работу:

— Марина, соберись. У нас сегодня полноценный рабочий день. Нам нужно закрыть эти вопросы, иначе всё поползёт.

Марина молча кивнула, затем повернулась и пошла выполнять распоряжение. Ровно, без суеты, но и без прежнего рвения — просто делала то, что от неё требовали.

Полина, наблюдавшая эту сцену, едва сдержалась, чтобы не сказать Игорю что‑нибудь резкое. Но она понимала: сейчас любое вмешательство только усугубит ситуацию.

Полина смотрела, как Марина двигается по коридору — ровно, без лишних движений, будто экономит силы. И от этой собранной, почти механической покорности становилось ещё тяжелее. Ей было до боли жаль Марину. Не потому, что чувствовала перед ней вину — вины не было, — а из‑за того, как несправедливо всё сложилось. Досадно было именно от мысли, что Марина стала невольным свидетелем той нелепой сцены в туалете и сделала из неё самые горькие для себя выводы.

Полина, вернувшись к себе, не пыталась делать вид, что работает. Она просто сидела и думала о том, как много в жизни происходит помимо воли, когда вдруг неожиданно что-то ломается, и что нет никакой возможности всё исправить, как бы этого не хотелось.

Скоро известие о том, что Виктор собирается приехать в их город, отодвинуло все прежние эмоции на задний план, а его предложение вместе встретить Новый год и вовсе затмило всё вокруг. Это стало единственным, что по-настоящему волновало Полину.

Несмотря на предпраздничную толчею в торговых центрах, она всё-таки купила себе новое платье. А дома долго вертелась в нём перед зеркалом, всматриваясь в отражение, словно хотела увидеть себя его глазами.

Виктор приехал ближе к вечеру. Полина встречала его на вокзале.

— Полли! Девочка моя! — он обнял её, и внутри у неё всё рассыпалось брызгами счастья.

Полина прижалась к нему, ощущая щекой гладкую поверхность куртки. Уловила его запах — такой родной, желанный, тот самый, который она столько лет носила внутри, про который вспоминала, лёжа в темноте ночи.

— Пойдём, а то замёрзнешь, — Виктор приобнял её и увлёк за собой.

Он не подал руку — именно приобнял, и от этого жеста нахлынула особая радость, повеяло доверием и какой-то тихой интимностью, будто между ними не было ни долгих лет разлуки, ни неловкости, ни сомнений.

Пока он оформлял заселение в гостиницу, Полина сидела в холле и смотрела в окно: на сгустившиеся сумерки, на яркие огни праздничного города. Внутри всё замирало от нереальности происходящего, от предвкушения волшебства. Ей казалось, будто она попала в другое измерение — в мир, где есть только он и где живёт счастье. Их счастье, которое она боялась спугнуть даже неосторожным вздохом.