Дойдя до подножия нашего наблюдательного пункта, мы ещё полчаса следили за объектом. Но всё было тихо. Мыловарня снова жила своей обычной ночной жизнью: редкие шаги, глухие голоса, дым над трубами и равнодушный плеск ручья где-то в темноте. Никто там ещё не знал, что к утру привычный порядок развалится.

— Лис, Селена, остаётесь здесь. Мне нужно знать, что до моего появления не поднимется никакого переполоха. И чтобы во время самой операции никто неожиданно не заявился, — скомандовал я. — Мне же нужно вернуться в лагерь, чтобы не вызвать подозрений.

Мигелю я сказал только о разведке. Для него так и должно всё остаться. Чем искреннее он удивится находке, тем меньше вопросов возникнет у него и его людей.

Я дождался утвердительных ответов и поспешил в лагерь. Там специально сел на виду у огня, чтобы дежурные Мигеля меня видели. Спать совершенно не хотелось. Так я и просидел, смотря то на огонь, то на звёзды до самого утра.

Едва забрезжил рассвет, как Мигель поднял своих бойцов, и те занялись делом. Поэтому, когда Лис сообщил, что приказчик пришёл на мыловарню, лагерь был собран, а церковники построены и готовы выдвигаться.

— Мигель, пора, — отдал я мысленную команду.

— Понял, — коротко ответил десятник и уже вслух проорал: — За мной, шагом марш!

Дисциплина в десятке Мигеля железная. И отличалась в лучшую сторону от того, что я видел ночью у епископских. С другой стороны, его преосвященство уже потерял довольно много людей в баронстве Монфор. Может, остался только всякий неликвид, а нормальную церковную стражу подготовить не успели? Либо так, либо хороших бойцов епископ приберёг для дел поважнее, чем охранять мыльные котлы и складские накладные.

Мы вышли на дорогу и быстро дошли до мыловарни. Бойцы Мигеля маршировали как на параде. Разве что шаг не чеканили. Утоптанная земля хрустела под сапогами ровно, в такт. И этот звук сам по себе был заявлением: мы пришли не просить.

Заметили нас издалека и засуетились, не понимая, что происходит. Так что, когда мы подошли, охранный десяток встречал нас у ворот в полном составе.

Я подошёл к десятнику мыловарни и показал ему свой жетон. Черно-красный символ Ордена зловеще блеснул в лучах утреннего солнца. На мгновение этот отблеск лёг прямо на лицо охранника, будто метка.

— Инквизиция. Позови главного.

— А не то что? — с ухмылкой спросил десятник.

— А не то я классифицирую это как противодействие расследованию Ордена и сожгу тебя и твоих людей на костре, — ответил я жёстко и отдал мысленный приказ Мигелю. Тот махнул рукой, и его бойцы перехватили оружие на изготовку. — И жечь начну через десять минут. Время пошло.

Лицо охранника стремительно побледнело, а его люди сделали полшага назад. Инквизицию боялись в первую очередь сами церковники. Потому что надзирал Орден, по крайней мере официально, над ними. Миряне боялись слухов. Церковники знали процедуры. И от знания их страх становится куда предметнее.

Борзый десятник махнул одному из своих.

— Позови брата Ламберта. Он главный, пусть сам и разбирается, — несмотря на бледность, десятник повернулся ко мне и твёрдо произнёс: — Без бумаги или приказа брата Ламберта внутрь не впущу.

— Пока этого не требуется, — спокойно ответил я.

Вскоре появился брат Ламберт. Полноватый мужчина лет сорока, с редкими волосами, аккуратно зачёсанными на лысину, и лицом человека, который слишком часто видел счётные книги и слишком редко — молитвенник. Он остановился в десяти шагах от меня, быстро окинул взглядом жетон, выстроившихся бойцов Мигеля и командира своей охраны, который теперь старательно смотрел в землю.

— Меня зовут брат Ламберт, — представился он с натянутой улыбкой. — Я управляющий мыловарней. Чем обязан почётному визиту Инквизиции?

— У нас есть документальные свидетельства, что на территории вашего предприятия хранятся и реализуются запрещённые зелья Ордена, — спокойно ответил я. — Я хочу провести у вас обыск.

После моих слов Ламберт немного успокоился.

— Свидетельства, говорите? А ордер Инквизиции есть? Или хотя бы открытое дело?

— Брат Ламберт, у нас есть два варианта развития событий, — почти ласково ответил я. — Первый: вы добровольно даёте согласие на обыск. И мы его проведём аккуратно и под вашим присмотром.

Я сделал небольшую паузу, а улыбка управляющего стала шире — он явно уже представлял, как пошлёт меня к дьяволу и настрочит рапорт о превышении полномочий одни агентом Инквизиции.

— И второй: я блокирую все входы и выходы вашего предприятия. Ворота опечатываются, происходит полная остановка производства, работники покидают мыловарню после тщательного личного досмотра. И жду, пока не придёт решение из Ордена. А это может занять неделю или две.

Я говорил, а улыбка медленно гасла на лице брата Ламберта. То, чем я угрожал, — произвол чистой воды. Но произвол вполне допустимый. Особенно если оформить его как «демонстративный отказ сотрудничать» и поставить рядом вооружённых свидетелей.

— Я хотел бы ознакомиться с вашими документальными свидетельствами.

— Это невозможно. Тайна следствия, — отрезал я.

— Вы понимаете, что остановка производства лишит людей мыла? У многих из-за этого будут проблемы, не говоря уже о несоблюдении заповедей Владыки!

— Дайте мне разрешение, — резко оборвал я Ламберта, — и никаких проблем. Потому что сейчас заповеди Владыки будут нарушены только из-за вашей упрямости, брат Ламберт.

Два десятка церковников замерли друг напротив друга. Пальцы крепче сжали древки копий, тяжёлые взгляды упёрлись друг в друга. Люди Этьена почти с ненавистью смотрели на людей епископа, хотя и те и другие носили одни и те же рясы.

Все напряжённо ожидали решении Ламберта.

Управляющий дураком не был. И чётко понимал, что за остановку производства его снимут с должности. А может, и вообще из Церкви выгонят. А ещё он видел, что я готов осуществить свою угрозу. В этом и суть любого давления: не убедить в своей правоте, а заставить поверить в готовность идти до конца. Ламберт раздумывал ещё несколько минут, явно перебирая варианты.

— Хорошо. Но мои люди будут вас сопровождать, — с тяжёлым вздохом произнёс управляющий.

— Безусловно. Я сам на этом настаиваю, чтобы потом вы не пытались обвинить меня в подлоге.

Я ответил настолько серьёзно, что Ламберт дрогнул, и на мгновение на его лице пронеслось сомнение: может, и правда что-то есть? У работников, например. Но я не дал ему опомниться.

— Брат Мартин! — громко крикнул я. — Неси управляющему на подпись бумагу о содействии Инквизиции и добровольном разрешении на обыск. Свидетелями пусть выступят люди из охраны мыловарни.

Ламберт скривился. Его взгляд красноречиво говорил, что он думает о «добровольности» разрешения, но бумагу он всё же подписал. Как и двое стражников в качестве свидетелей.

— Мигель, возьми с собой двоих, пойдём все осмотрим. Остальные останутся здесь. Никого не впускать и не выпускать, пока мы не закончим.

На территорию мыловарни мы вошли довольно большой толпой: Мигель и два его бойца, Мартин, я, Ламберт, его десятник и два бойца от мыловарни. Сначала, для отвода глаз, осмотрели склад и производство. Котлы дышали паром, рабочие замирали при нашем появлении, а резкий щёлочный запах въедался в горло. И только потом пошли к нужному мне зданию. Брат Ламберт держался рядом, напряжённый, но он всё ещё надеялся, что дело закончится пустой демонстрацией власти.

Контора встретила меня тем же скрипом двери, что и ночью. Только теперь в помещении было светло. Ламберт прошёл первым. К этому моменту он уже успокоился и держался ровно. На большой стол в углу, где Лис спрятал флакон, управляющий даже не взглянул.

— Проверяйте всё, — отдал я приказ бойцам Мигеля. — Ящики, полки, бумаги. Напоминаю, мы ищем зелья, свитки, печати — всё, что не вяжется с мыловарением.