Двое бойцов принялись за дело. Ламберт стоял у стены, сцепив пальцы. Когда один из церковников выдвинул нижний ящик стола и начал перебирать кипу накладных, я невольно напрягся.

— Здесь что-то есть, — спокойно сказал боец и вытащил знакомый флакон.

Жидкость в чёрно-красном стекле зловеще бликовала на утреннем свету.

— Как распознаётся? — громко спросил я.

— «Кровь Героя (Е)», — сразу ответил боец.

Я медленно повернулся к Ламберту.

— Это спецзелье Ордена. Запрещено к свободному обращению. У вас есть на него документы?

Брат Ламберт открыл рот, закрыл, снова открыл. Голос прозвучал хрипло:

— Я… я никогда не видел этого зелья. Его кто-то подбросил!

— Подбросил в ящик вашего стола, в вашу контору, находящуюся за высоким частоколом с охраной? — я взял флакон из рук бойца, внимательно осмотрел, будто видел впервые, после покрутил перед глазами Ламберта. — Мартин! Составляй протокол.

Я обвёл взглядом начальника охраны мыловарни и двух его бойцов.

— Надеюсь, у вас нет сомнений в том, что зелье найдено здесь, а не подброшено?

Трудно отрицать то, что только что видел своими глазами. Но поверить за несколько секунд в находку, за которую можно попасть на костёр, тоже сложновато. Люди вообще плохо соображают, когда их просят выбрать между правдой, осторожностью и собственным будущим. Но епископский десятник оказался сообразительным малым.

— Никак нет, господин инквизитор. Найдено в конторе брата Ламберта, в его столе! — быстро выпалил он.

Ламберт отступил на шаг, споткнулся о ножку стула и упал на пол.

— Я ничего не знаю! Это… это ошибка! Я требую связаться с епископом!

— Безусловно, с епископом вы свяжетесь. После допроса и оформления всех бумаг, — управляющий бледнел всё сильнее.

Я отодвинул стул, тот самый, через который перецепился управляющий, и сел. Смотря на сверху на сидевшего на полу Ламберта, я произнёс:

— Но костра можно избежать, брат Ламберт. Напиши чистосердечное признание, — глаза Ламберта забегали, он явно не понимал, куда я клоню. Пока не понимал. — Тем более что мне и так уже всё известно. Как визитарий Морис подбросил тебе десяток лоренов, а потом угрожал, что донесёт его преосвященству, что ты наживаешься на мыле. Как визитарий заставил тебя выполнять приказы своего брата, Гастона. Как Гастон использовал мыловарню для прикрытия торговли запрещёнкой. Как хранил в твоём столе орденские зелья и как клиенты приходили сюда, в контору, под видом обычных купцов. Как Морис встречался здесь со своим братом Гастоном, запирался с ним вдвоём в кабинете и подолгу беседовал.

Я говорил, и непонимание в глазах Ламберта постепенно сменилось осознанием, что ему предлагают сделку. И какую сделку! Управляющий начал качать головой, потом открыл рот, чтобы возразить, но я не дал ему и слова вставить.

— Если будешь всё отрицать, пойдёшь в пыточную. И там ты точно во всём признаешься. Этого, — я ещё раз показал Ламберту «Кровь Героя (Е)», — мне достаточно, чтобы отправить тебя к палачу прямо сейчас. Без всяких ордеров и открытых дел.

Управляющий подавился своими словами и закашлялся.

— А если напишешь чистосердечное и расскажешь, как всё было, я поставлю пометку, что ты не смог терпеть попрание законов людских и божих. Что добровольно и заранее сообщил мне о зелье. Тогда, может, вообще отделаешься только тем, что из Церкви выгонят.

Глаза Ламберта бегали, он потел и дёргался. Он был уже не управляющим, а человеком, которого загнали между костром и дачей ложных показаний.

— Видит Владыка, я хотел дать тебе шанс, брат Ламберт, — разочарованно произнёс я. — Мигель! Вяжи его.

— Стойте, господин инквизитор! Я всё напишу! — в панике закричал управляющий.

Я жестом остановил Мигеля и подозвал Мартина.

— Брат Мартин, подай бумагу и перо брату Ламберту, пусть он всё своей рукой запишет.

Надо отдать должное, память у Ламберта была отменная: он писал практически один в один с моих слов. Только пару раз переспрашивал и уточнял формулировки, а на имени Мориса замер так надолго, что Мигелю пришлось шагнуть ближе. Этого хватило. Ламберт сглотнул, обмакнул перо и продолжил, стараясь не смотреть ни на меня, ни на флакон, лежавший на столе. Почерк у него сначала плясал, но постепенно стал ровнее: управляющий понял, что сейчас спасает не совесть и не душу, а собственную шею. Протокол был составлен, перечитан вслух, подписан Ламбертом и свидетелями.

Епископский десятник поставил имя первым — резко, почти зло, будто сердился уже не на меня, а на Ламберта за то, что тот втянул его в эту грязь. Его люди расписались следующими. Мартин промокнул лист песком и аккуратно убрал протокол.

Только тогда я задал управляющему последний вопрос:

— Часто ли Гастон ездил в Сен-Бернар? — взгляд управляющего опять забегал, и я медленно закрыл и открыл глаза. Ламберт всё понял мгновенно.

— Да, часто.

— Спасибо за сотрудничество, брат Ламберт, — я повернулся к своему десятнику. — Мигель, брат Ламберт — ценный свидетель. Доставить в темницу аккуратно, чтобы ни одного волоска с него не упало.

Мигель кивнул. Главное я получил. Теперь необходимо выполнить обязательные процедуры, чтобы всё происходящее не выглядело фарсом.

— Разбей своих людей на двойки, к каждой из них приставь двух местных рабочих в качестве свидетелей и обыщи всё по второму кругу. На этот раз тщательно, заглянув в каждую щёлку. Также совместно с братом Мартином устрой опрос свидетелей.

Я повернулся к епископскому десятнику.

— Я могу рассчитывать на ваше содействие? Я понимаю, что не положено и разрешения от его преосвященства у меня нет, но, как вы видите, ситуация серьёзная.

Глава охраны посмотрел на стол, где ещё недавно лежал флакон, потом на протокол в руках Мартина. На лице его ясно читалось: выбирать ему уже почти не из чего. Откажется — завтра придётся объяснять, почему отказался помогать в вопиющем деле о запрещённых орденских зельях, что подозрительно. Согласится — останется честным свидетелем, исполнявшим долг.

— Постараюсь помочь, — наконец сказал он. — Но всё, что будет сделано, должно попасть в бумаги.

— Именно поэтому брат Мартин здесь, — ответил я. — Организуйте охрану периметра, чтобы рабочие до конца обыска и опроса не покинули территорию мыловарни.

Епископский шумно выдохнул — он явно ожидал какой-то неприятной задачи, а не такой простой работы почти по прямому профилю.

— Это можно, господин инквизитор, — ответил он, неправильно назвав мою должность. Но я уже привык, что как только доходит до дела, меня резко все начинают именовать «господином» и «инквизитором». Страх работал лучше любого официального назначения.

Следственные процедуры затянулись. Солнце перевалило за зенит, когда обыск мыловарни завершился, и брат Мартин аккуратно промокнул песком последние строки протоколов. Мы покинули мыловарню, и епископский десятник с видимым облегчением пожелал нам хорошей дороги. Что он думал на самом деле, без труда читалось на его лице, но я предпочёл не заметить.

Лис и Селена покинули наблюдательный пункт и присоединились к Мигелю. Все вместе мы прошли почти километр на север до развилки. Дорога после мыловарни казалась удивительно чистой: ни пара, ни крика рабочих, ни скрипа пера. Только пыль под сапогами и много мыслей, которые лучше не додумывать до конца.

— Здесь наши пути расходятся, брат Мигель. Ты со своими людьми и братом Ламбертом возвращаешься в храм. Я с Лисом и Селеной иду в Сен-Бернар, искать Гастона. Тебя взять с собой не могу, чтобы не спугнуть подозреваемого, — наши дальнейшие планы я прояснил вслух, чтобы разговор слышали подчинённые Мигеля.

— Как прикажете, агент, — спокойно ответил Мигель.

Поверил он мне или нет, меня волновало мало. Главное, что я отделался от лишних свидетелей.

— Твоя главная задача: сопроводить брата Ламберта в храм. Это важный свидетель. Никаких пыток и допросов, он должен остаться невредимым.