— Правду говорят, ходил. Пока небыстро и недолго, но советская медицина в течение десяти недель вернёт его в строй, — тут у меня сомнений не было, прозвучало — увереннее некуда.

— Спасибо вам, товарищ Николин! — выдохнула трубка.

— Служу Советскому Союзу, — чуть удивлённо ответил я. И звонок завершился.

Утром в столовую, опасливо озираясь и косясь на перебинтованных и загипсованных, зашёл в наброшенном на плечи халате Кондратий Степанович.

— А в-о-она он, в углу, видишь? — указал ему на наш стол вытянутой под прямым углом к корпусу загипсованной рукой один из бойцов. И чуть не снёс ей всю посуду с подноса другого, когда поворачивался обратно.

— Слышь, пехота, ты следи за шлагбаумом-то своим! — беззлобно прикрикнул тот, с подносом. Который ему неудобно было нести, зажимая подмышкой костыль.

— Извиняй, браток, не приметил тебя, — ответил боец с «белой каменной рукой». — Ты, поди, из разведки? Ишь, крадёшься!

— Из кавалерии я. Одну коняшку убило, ногу оторвало к едрене матери, таперя вон на деревянной коняшке скакать учусь, — он качнул культёй правой ноги на костыль.

— Это, брат, дело поправимое! Не сегодня — завтра доктор Николин и тебе деревянную пришьёт, как парню из девятой палаты. Я вот тоже подумываю граблю свою на дубовую поменять, если выйдет. И как пойду гвоздить фашиста по кумполу!

Он угрожающе повёл рукой-шлагбаумом, но тут, видимо, вспомнил про плотника.

— Вона, правее иди, отец, там как раз сам Николин и есть!

— Спасибо, сынок, вижу. Дай Бог тебе здоровья! — кивнул ему старик, пробираясь между столами дальше, где в проходах то тут, то там торчали костыли или такие же белые ноги с ногтями, какие только болгаркой спиливать. И поглядывая на перебинтованные «обрубки» уже без прежнего страха.

— Хлеб да соль! — поклонился он, встав рядом.

— Милости просим, — ответил за всех Коля, пододвигая деду стул от соседнего столика. А подплывший крейсер «Зинаида» уже выставлял перед Ненашевым миску с кашей, ломоть хлеба с кубиком масла сверху и стакан компоту.

— Спасибо, дочка, спасибо, — улыбнулся он, кажется, смутив этим Плетнёву, которая тут же поплыла дальше.

— Ну как, всё в порядке? — спросил я, подождав, пока он быстро управится с кашей и начнёт, облизав ложку, размазывать ею масло по хлебу. Как раз и сам к этому времени закончил завтрак.

— Чего ж ты не упредил, что чекисты нагрянут-то? — с укором ответил вопросом дед.

— А чего стряслось? — я даже компот отставил.

— Да ничего, слава тебе, Господи, но шороху по всему кварталу навели, кованый топор! Как налетели «воронки»-то чёрные — страх, чего началось. Кто в погреб полез, кто — тикать огородами!

Я хмуро глянул на стакан с компотом. Это как, выходит, надо правильно запросы формировать? Совсем как для кретинов, что ли? Не срочно — значит, «исключительно в светлое время суток, предварительно предупредив, не создавая массовой паники»?

— Пока сообразили, пока разобрались… Но работают они — ух, — с уважением поджал губы дед. — Артель-то, почитай, готовая. Мужики дежурства заканчивают распределять.

— Какие? — с интересом спросила Оксана. И глянула на меня с такой гордостью, будто это лично я всю ночь станки таскал и мастеров по огородам выискивал.

— Так это… Посменно при госпитале дежурить, чтоб сразу слепки принимать, мерки эти с культяпок снимать, да передавать дальше. Заготовок уже наделали десятка два, до ума чуток довести — и обувай галоши, Маша, — пояснил дед.

Вот это темпы! Вчера был пилотный образец, ночью запрос о содействии — утром цех приступил к работе. Да, всё то, что я читал и слышал о том, что вся страна, как один, самоотверженно трудилась, что «всё для фронта, всё для Победы», оказывалось чистой правдой. И это невероятно воодушевляло.

— Ты, Кондратий Степаныч, вот что: как дежурства-то утрясут — пусть твои, все до единого, на двор придут. Я своих выстрою, товарищ Мальцев — своих, пусть поздоровкаются. Чтобы во избежание, — важно сообщил Коля, заслужив почти такой же взгляд от Лиды, каким на меня только что смотрела Оксана.

— Ясное дело, сынок, ясное, что ж мы — без понятия, что ли? Война ж вон, а тута — режимный объект, — не менее важно отозвался, кивая, дед.

— А по металлу у тебя есть ли мастера? — спросил я.

— Ну, чтоб сковать чего, найдутся, конечно. Но за тонкую работу не возьмутся, сразу говорю, — развёл он руками. — Мы, Ненашевы, по дереву, сынок. Скобы-гвозди там, петли в крайнем случае, это ещё куда ни шло, но вот те кривые хреновины, что ты давеча показывал — это уже не про нас.

Я кивнул. Значит, эскизы шарнирных суставов придётся передавать с Таниным папой на «Ревтруд». Кстати…

— А давай-ка, пока ты тут всё равно, до одной палаты дойдём. Коль, к Танюше дед с утра не приходил, не видел ты? — уточнил я у Чарного, поднимаясь.

— Не видел, но в списке на посту указано, что тут он, — Коля, тоже подскочив, в два глотка «добил» компот и вытряхнул в распахнутый рот последние изюмины.

— Вот и отлично. Пошли, Кондратий Степанович. Вдруг, знакомец твой? — дед посмотрел на меня с подозрением, но ни слова не сказал, шагая мелко следом.

— Кондрашка! — воскликнул Фёдор Пантелеевич, вскакивая со внучкиной койки так, что ту едва не подкинуло над матрасом.

— Федька, кованый топор! — ахнул плотник, шагнув ближе и поймав его за руку — проскользнула железка на паркете, пошла в сторону «деревянная нога», едва не рухнул.

— Здравствуй, дохтур! А с этим чего? Тоже захворал? Он же сроду не болел ничем? — озаботился отец начальника цеха.

— Да не ори ты! Вишь, детишков-то как всполошил! А вы не робейте, маленькие, не робейте, — с неожиданной лаской и теплом обратился к детям плотник. Только вот губы у него в бороде подрагивали, и глаза заблестели.

Десять кроватей в палате, тринадцать маленьких пациентов — на трёх лежали «валетом». Все перемазанные йодом, кто-то со швами на лице, и все — раненые, все пострадавшие от войны, от фашистских бомб. И четыре из них — ампутанты. На них старый ветеран старался не смотреть.

— Мы чего пришли-то, Фёдор Пантелеевич, — привлёк я внимание обоих дедов. — Тут у нас неподалёку силами сознательных товарищей протезный цех образовался. Но они по дереву мастера, а всякая слесарная работа не про них. Помощь твоя нужна. И сына твоего.

— Командуй! — одноногий снова вскочил было, не успев усесться на койку.

— Да не прыгай ты так-то, — остановил я его, положив руку на плечо. — Таню того и гляди укачает, ты ж ей вместо кровати не то гамак, не то батут устроил, ходуном вся ходит!

Дети весело засмеялись, увидев, как смутился Танин дедушка. Детям всегда проще, и про беды они забывают быстрее. Но и вспоминают тоже. Быстрее всех перестал смеяться мальчишка у окна, у которого не было правой руки ниже локтя. Судя по травмам, балка упала или перекрытие — из того, что осталось, я не мог сделать ни «жабьей лапки», когда вместо потерянных пальцев использовались пястные кости, ни даже «руки Крукенберга», когда рассекалось предплечье и из локтевой и лучевой костей формировалось подобие клешни. Смотрелось оно, конечно, страшно, но если выбирать между такой «рукой» и никакой…

— А ты, Кондратий Степанович, доставай метр, будем мерки снимать. Сначала с Пантелеича. Придумаем ему ногу, чтоб не скакал, как Галина Уланова в большом театре, а ходил чинно, как конь товарища Будённого. А потом с Серёжки вон, что у окошка лежит. Серёга, пяти пальцев, извини, не получится, но парочку обещаю. Зато железных!

Они смотрели на меня одинаково. Два старика и тринадцать детишек-дошколят распахнули рты и глаза, которых было на всех двадцать семь. Троим сохранить глазные яблоки не получилось, но на степень восхищённого изумления это никак не влияло.

— Погоди-ка, погоди, дохтур… Какие ещё пальцы? — еле выговорил старший Сухоруков, первый нашедший в себе силы говорить и, кажется, дышать.