— Железные, говорю же, — легко ответил я, продолжая смотреть на мальчика. — У тебя сын-то на заводе служит же, на «Ревтруде»? Вот они там и выточат, наверное. Ну а чего им стоит? Станки есть, металла всякого завались, поди…

— А как же он… — неверяще затряс головой плотник, и редкая борода его заходила ходуном.

— А как же я стану брать чего ими? — подключился и сам Серёжа, глядя на забинтованную руку. Остаток руки.

Да, у детей психика гибче, пластичнее. Сказал доктор Николин, что будут два железных пальца — значит, будут. И вот мальчишка уже смотрел на меня не с тем щемящим отчаянием, какое я видел в его глазах всего минуту назад, а с жадным, почти требовательным любопытством. Боец растёт, и не будущий, а уже настоящий.

— Тренироваться надо будет, как настоящие красноармейцы, — поучительно, со строгим лицом ответил я, заметив, как он сразу подобрался, выпрямив спину, насколько позволяла повязка. — Дисциплина, порядок, ежедневные занятия. Понял?

— Вас понял, товарищ доктор! — звонко ответил он, и несколько ребятишек вокруг с уважением закивали.

— А всё-таки? — устал от неизвестности Ненашев, а Сухоруков часто закивал, глядя на меня почти с таким же нетерпением, как и сам Серёжа.

— Ну-ка, милая, подай тетрадку, — попросил я у девочки на соседней койке, что таращила на нас круглые голубые глаза.

Она тут же протянула требуемое. Я перелистнул страницу, закрыв кривоватые, но узнаваемые рисунки самолётов со звёздами на крыльях, очень схематичного солдата с винтовкой, под которым было написано печатными буквами: «Папа, бей немца!». И едва удержался от тяжёлого вздоха. Даже здесь, в больничной палате, эти дети продолжали жить войной, пусть и всего лишь нарисованной. Но вспомнил, что точно такие же самолёты и танки ещё десятилетия вперёд будут рисовать дети, боёв с фашистами, к счастью, никогда не видевшие. А потом перестанут. И снова увидят войну с фашистами…

— Глядите, отцы: вот культя, — начал я, отметив, что это страшное слово уже не пугало даже детей.

Кто мог — подошли ближе или поднялись на кроватях, держась за прутья спинок, как обезьянки в зоопарке. Серёжа смотрел внимательно, отмечая каждое движение карандаша, каждую чёрточку.

— Здесь делаем ложе, как на том ножном протезе недавно…

Плотник кивал, щурясь в листок, на котором под карандашом появлялся эскиз простейшего тягового протеза. Стандартного и архаичного для конца двадцатого века, но не для сороковых годов. Я рисовал быстро, схематично, но, кажется, понятно — культеприёмную гильзу, бандаж, механизм.

— Кожемяка твой, Кондратий Степаныч, изготовит вот такую сбрую-портупею, — показал я на ленты бандажа для крепления на плечах. — Здесь крепим хват вроде клешни — две половины, основание и пружина. Сюда тянем проволоку или тросик, как с мотоциклетного тормоза. Повёл плечом назад — разжал хват, подал вперёд — сжал.

Я показал это движение на себе — чуть отвёл левое плечо, одновременно разжимая пальцы, потом подал вперёд, сжимая их. Дети, как заворожённые, повторили за мной. Даже те, у кого было по две руки.

— Ох ты ж, кованый топор, — ахнул Ненашев, схватив себя за продолжавшую плясать бороду.

— Можно и топор брать, и нож, и перо, и карандаш, если приноровиться, — согласно кивнул я. — Ты, Серёжка, до войны кем быть хотел?

— Сапожником, как папка, — выдохнул тот, не сводя глаз с рисунка.

— Ну, шило-то с дратвой точно удержишь, — уверенно заявил я.

И опустил глаза обратно к листку. Потому что смотреть в его, наливавшиеся слезами счастья, не было сил. Точно так же на меня вчера смотрел взрослый боец, получивший возможность встать на ноги, но тогда от его слёз дыхание так не перехватывало. Взрослый мужик, красноармеец — это одно. А тут — пацан, который верит, что железные пальцы, обещанные доктором, будут работать так, как было показано. Я просто права не имел его подвести.

— А от меня-то чего надо? — откашлявшись, спросил Пантелеич.

Видно было, что старик тоже пребывал в расстроенных чувствах, но не хотел этого показывать. Он тёр переносицу, пряча глаза, и голос его звучал нарочито грубо.

— Ну, для начала мерку снимет Кондратий Степанович, чтоб нога, хм-м-м, по ноге пришлась. А потом мне бы человека толкового найти, который из моих слабо технических закорючек чертёж нормальный сделает, с каким на завод пойти не стыдно. А то застыдили уже некоторые, — повёл я плечами, вспоминая, как увидел свой эскиз в руках таинственного бригврача, и как он тогда улыбнулся. Хотя к качеству изображения у него, кажется, претензий и не было, но кто же их поймёт, насквозь загадочных?

— Ну, тут-то я и сам малость кумекаю, — склонился ближе к рисунку одноногий дед. — И стол чертёжный у нас дома имеется, и свободный он почти всегда, Стёпка-то в три смены на заводе… И это… Думаю, у нас, на «Комсомольце»-то, попроще будет сладить. Там нынче заправщики делают, эти, как их… стартёры к самолётам. На Стёпкином-то, почитай, совсем на одну стрелковку перешли, да на боеприпасы.

— Ну, тут я точно не советчик вам, отцы, — развёл я руки, рисунок из которых уже принял старший Сухоруков, вцепившись в него, как в партбилет. — Я в городе человек новый, да и вообще…

— Ты гляди-ка, а никак хамит нам доктор-то? — шутливо поднял бровь Ненашев. — Вообще он новый! Мы, вроде как, вообще старые тогда выходим?

— Ты Бога-то не гневи, Кондраша! Мы с тобой новыми были, поди, когда евонные мамка с папкой вот такими пострелятами бегали, — Пантелеич повёл рукой на притихших ребят, но вдруг замолчал, кашлянув смущённо.

Бегать тут могли не все. Я проследил за его взглядом — он упёрся в ту самую девчушку, что дала мне тетрадку. У неё не было левой ноги. И она, кажется, поняла, о чём подумал старый ветеран, потому что вдруг сказала звонко:

— А мне доктор Николин тоже ногу сделает! Правда, дядя доктор?

— Правда, — ответил я, очень стараясь, чтобы голос звучал обычно, просто, буднично. — И тебе, и всем, кому надо будет. Только делать буду не я, а вот, дедушка Кондратий Степанович, товарищ Ненашев. И не всем сразу, а строго по очереди. Но вы уж потерпите, бойцы.

— Потерпим! — хором ответили несколько голосов.

Я прокашлялся и снова взял тетрадку у старшего Сухорукова.

— О, забыл совсем! Про «бегать»-то, спасибо, что напомнил! Гляди, Степаныч: всё то же самое, только крепление на бедро, вот здесь. И портупея, так скажем, сильно пониже будет…

— Навроде как пояс для чулок, — плотник толкнул локтем Сухорукова и хихикнул.

Тот не среагировал, следя за грифелем. Он уже, кажется, мысленно был на каком-то «Комсомольце», прикидывая, как станет объяснять тамошним токарям, что конкретно от них требуется, и на подначку старого друга не повёлся.

— Да как угодно можно называть, — я пожал плечами. — Вот тут — шарнир: четыре пластины на одной оси. При сгибании протеза — в этом положении будет нога, при разгибании — вот в этом, в крайнем.

Схема «полицентрического колена» была довольно простой, сложнее, кажется, объяснять, чем сделать, и никаких трудностей, вроде сверхточного сверления или нанотехнологий, там не было и близко. Ось, шайбы и втулки, латунные или бронзовые. При выпрямлении протеза в колене он жёстко фиксировался, исключая падение при опоре на ногу, при переносе веса — становился короче, смещаясь вверх на пару сантиметров, и ногу не приходилось ни подволакивать, ни обводить кругом, и за землю она не зацеплялась носком.

Я рисовал и пояснял, и чем дальше, тем больше понимал, что старики не просто слушают — они уже видят эти детали, уже прикидывают, из какой стали точить, какую древесину брать. Два старых мастера склонились плечом к плечу над детской тетрадкой и молча слушали то, что я говорил. И в их глазах горел тот самый огонь, который я так часто замечал у коллег-хирургов, столкнувшихся с новым способом решения интересной задачи, ответом на которую была чья-то жизнь.

Теперь за бороды ухватились сразу оба старика.