Помидорку нужно было пробить в блендере. Которого, понятно, тоже не было. Поэтому я растёр мелко нарезанные куски в эмалированной миске толкушкой, похожей на деревянную гранату на длинной ручке. Ну, за неимением гербовой, как говорится… Снял со сковородки румяные шкварочки, бросил зашкворчавший тут же лук, нашинкованный полукольцами. Пока он доходил до требуемого карамельного цвета — взбил этим самым венчиком яйца с помидорной массой. Получилось почти так же, как с блендером и миксером. Только без них, своими руками. Разбаловалось человечество в двадцать первом веке, разленилось.

Омлет вышел на загляденье. Пышный, румяный, с золотистой корочкой по краям, наверняка вкусный. Но пробовать без жены, конечно, не стал.

— Да тихо ты, гроб четвероногий! — в который уже раз обратился я к холодильнику.

Тот и впрямь издавал звуки, каких от бытовой техники не ожидаешь. У деда в деревне стоял старый «ЗиЛ» — так вот он себе такого не позволял, хотя и дрожал иногда, едва не подпрыгивая, и порыкивал временами, будто живой. Этот же, тракторозаводской, при работе издавал целую гамму звуков: от низкого, утробного урчания до изводящего гудения рассерженного шершня. Сразу было видно, что делали его на тракторном заводе.

За этими шумами я едва не пропустил, как приоткрылась дверь и в кухню вошла Оксана в одеяле. Волосы растрёпаны, глаза заспанные, но уже живые, любопытные.

— Собаку, разве, завести? Или попугая? — потягиваясь и зевая, спросила она.

— Зачем? — удивился я, накладывая омлет на тарелки. Хотя можно было бы и со сковородки есть — тут пока не было привычки покрывать посуду хрупким тонким антипригарным слоем, который от контакта со столовыми приборами быстро приходил в полную негодность, и нужно было покупать новую сковороду. Эти сковородки были вечными. У меня там, в будущем, была такая — ещё дедовская, лет полтораста ей было. А износу не было.

— Да чтоб ты с холодильниками не трепался вслух, — она улыбнулась. — Нет, я всё понимаю: стресс, усталость, а потом счастья неземного привалило в лице меня — тут грех не спятить. Но ты уж как-нибудь держись, товарищ военврач третьего ранга.

— Да, тут уж, на таком-то контрасте, сам бог велел повредиться рассудком, — согласился я, подавая ей вилку и подвигая ближе солонку. Я не знал пока, сколько соли она любит.

Стальная военфельдшер отделила вилкой кусочек омлета. Поднесла к глазам, придирчиво осмотрела румяную корочку снизу. Покачала головой — будто расстроилась, что придраться было не к чему, — и отправила омлет в рот. И закрыла глаза, придав лицу то самое, такое знакомое выражение блаженства, что у меня аппетит едва не пропал. Или не сменился один на другой.

— Гад ты, Николин! — проворчала она, открывая глаза и потянувшись за вторым куском.

— Сейчас-то чего? — удивился я.

— Теперь пока не научусь такое же чудо готовить — спать не смогу! Такого даже наша ёксель-моксель не умеет! А говорил, женат не был, — она подозрительно сощурилась. Точь-в-точь как Ленин на портрете. Только у Ленина прищур был мудрый, а у Оксаны — опасный.

— Не был, правда. Мужики умеют готовить. Просто некоторые притворяются, чтоб на жён со спины у плиты смотреть почаще. Только не рассказывай никому — это страшный мужской секрет!

— Не расскажу, — пообещала она. — Но рецепт ты мне продашь!

— Подарю, — улыбнулся я.

— Щедрый какой, ты глянь-ка. А чего ещё подаришь? — глаза её искрились. В них снова начинали плясать кадриль знакомые чёртики.

— Да чего хочешь, — пожал плечами я. — А то, может, это?..

Я покосился на дверь.

— Это — не обсуждается даже, — она помотала головой. — Но позже. Я и так первый раз за два дня до кухни сама дошла.

Ну да, не обманула Зина. До этого я и впрямь приносил Оксану на кухню на руках и усаживал на стул.

— Давай-ка так, муж дорогой, — она отставила пустую тарелку и потянулась за чашкой. — Я сейчас дойду до рынка, а то мы тут подмели запасы капитально. А ты найдёшь же, чем заняться без меня?

— Найду, — пообещал я. — Скучать буду безмерно, конечно же. Но придётся как-то потерпеть. Копя пролетарский запал.

Я почти вовремя исправился. Почти — потому что её левая бровь всё равно подпрыгнула. Но на этот раз без угрозы, скорее, с весёлым предостережением.

— Кто запал? И куда? — рассмеялась она.

— Придёшь — расскажу. И покажу даже, — уверенно сказал я. — Мне пока надо несколько писем написать. Для товарищей с улицы Энгельса. Так что нервного напряжения потрачу массу: по тебе скучать, этим писать…

— Ты, главное, дождись меня, родной. И никуда не уходи, не уезжай и не улетай.

— Не-не-не, — я замахал руками. — Летать я вообще больше никогда не буду. У меня «синдром Мухина» теперь: я как самолёт вижу — сразу помирать начинаю. Так что максимум — до рынка. И то пешком.

— Вот и славно, — она встала, поцеловала меня в лоб и ушла одеваться.

А я принялся за посуду.

Через несколько минут после того, как за Оксаной закрылась входная дверь, а я перемыл тарелки и разложил на столе в гостиной бумагу, перо и чернильницу, готовясь наконец-то написать те самые письма, о которых говорил жене, раздался звонок.

Повезло, что я ещё не успел макнуть ручку в чернильницу — точно бы клякс наставил. Звук был резким, пронзительным, совершенно неожиданным в тишине пустой квартиры. Подумав, пошёл обратно к двери. Звонило тут всё примерно одинаково, что телефоны, что школьные звонки, что дверные, что трамвайные, наверное, но звук шёл из прихожей. На пороге обнаружился Березин.

— Здравствуй, Ваня. Пустишь? — спросил он.

По голосу и виду было ясно, что товарищ Дед был не в лучшей форме и не в лучшем настроении, но по-прежнему смертельно опасен.

— Здравствуйте, Андрей Ильич, конечно, проходите, — я отступил в сторону, резонно предположив, что не настолько тронулся, чтобы закрывать двери перед носом майора госбезопасности. — Прошу в гостиную.

Он стянул в прихожей неожиданные калоши, оставив их в калошной стойке, которую я, откровенно говоря, и не приметил раньше, и прошёл в комнату уверенно, так, будто это я был у него в гостях, а не наоборот.

— Стишатами балуешься? — кивнул он на стол с листами бумаги и чернильницей, усаживаясь на диван, под портретом товарища Сталина.

Я за это время успел зайти на кухню и прихватить кружку и чайник, ещё горячий. Заварочник тоже стоял на столе, рядом с бумагами, как и моя чашка. Если уж выдался шанс готовить документы под чай, а не под звуки обстрела, госпитальную суету и стоны раненых — грех не воспользоваться.

— Упаси бог, — покачал я головой, ставя посуду на журнальный столик у дивана. Запоздало подумав, что не самую лучшую фразу выбрал для разговора с НКВД. — По заданию зам наркомздрава, товарища Миловидова, делюсь соображениями касательно организации военной хирургии в Красной Армии.

— Это хорошо, — непонятно, что или кого именно похвалил Дед — не то меня, не то чай, отхлебнув которого, прикрыл глаза, не то Сергея Ивановича, за то, что тот так прозорливо велел мне поделиться мыслями с народным комиссариатом здравоохранения.

Я не ответил. Развернул стул от стола и сел на него, глядя на гостя с ожиданием. Понимая, что за таким визитом могло следовать что угодно, от возвращения в госпиталь, до отправки в Москву в опломбированном вагоне. Или очередного полёта с Мухиным. На каком-нибудь шестом по счёту разведчике.

Березин не спешил. Глаза под седыми бровями смотрели на меня пристально, как в тот раз, когда в кабинете Митряшова он считывал мельчайшие движения мимических мышц, контролировал размер зрачков, ещё по каким-то, одному ему ведомым условиям оценивал состояние собеседника. Или допрашиваемого. Но вопросов пока не было.

Зато потом пошли ответы.

— Ты, Ваня, парень молодой. Но человек военный. Поэтому, думаю, поймёшь меня правильно.

Андрей Ильич вздохнул и с сожалением поставил чашку на блюдце. Так, что ни звука не прозвучало, будто донышко и не коснулось тарелочки. Чистые руки чекиста не дрожали.