— А вас как зовут, товарищ Васин? А то как-то всё… — развести руками в тесноте заднего сиденья особо не получилось.

— Василием. И на «ты» лучше, — разрешил он. — Василий Васильич Васин я. У нас в роду всех старших Ванями зовут, потом идут Васи, Пети, Саши, Лёши. Прабабка-покойница, говорят, до Серёжи даже добралась.

Неожиданно. Госбезопасность с человеческим лицом?

В папке вполне ожидаемо были расписки об ответственности за разглашение военных тайн. Окся смотрела на перьевую авторучку.

— Чего замерла-то, Оксь? — спросил я жену. — Она так же пишет, как перо, там внутри чернила есть.

— Да знаю я, — поморщилась она.

— А чего тогда?

— Забыла, как расписывалась в тот раз, у Покровского… Не запомнила, — как-то виновато пояснила стальная Оксана Пална.

— Вась, если она просто фамилию напишет — примите? — спросил я у старлея.

— Да пусть хоть крестик ставит, — отмахнулся он.

— Хватит, наставили уже, — вздохнула она. И вывела изящно: «Николина О. П.».

— Авторучку себе оставьте, — щедро разрешил Васин, принимая папку с расписками. — Дома потренируетесь подписи ставить. Фамилия-то новая, понятное дело.

— Мы найдём, чем дома заняться, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — всегдашним язвительным тоном отозвалась она, ёрзнув по дивану ближе ко мне и положив на плечо голову.

Вася закашлялся, Саша одобрительно хмыкнул.

— Это… Ну да, учить вас, что ли, — быстро собрался обратно чекист. — Инструктаж тогда. Устный.

Это он добавил, когда Окся спешно вытащила ручку и приняла вид примерной школьницы.

— Дом по периметру под охраной и наблюдением. Выходить на улицу лишний раз не рекомендуется. Хотя, вы, наверное… кхм. Да… Продукты на кухне, уголь для колонки в ящике. Холодильник поставили…

— Холодильник⁈ — она аж в руку мне вцепилась.

— Ага, ХТЗ, сто двадцать литров, новая модель, Харьковский тракторный выпускал до войны, — пояснил он. — По любому вопросу звоните мне, номер прежний. Телефонный аппарат тоже работает, вчера провели.

Оксана смотрела на меня так, как в этом времени смотрели, пожалуй, только на самое высокое руководство страны. Наверное, завидный я жених получался: на отдельной жилплощади, с холодильником и телефоном, персональными. А ещё с повышенным вниманием со стороны НКВД, но у всех, как говорится, свои недостатки.

— Держите ключи. Это от верхнего замка́, это от нижнего, — показал Васин колечко с четырьмя ключами. А я подумал о том, сколько их было всего, и у кого находились остальные. У него-то самого́ — наверняка. — Там лично от меня в холодильнике презент. Это… совет да любовь!

— Спасибо! — хором, как октябрята, ответили мы. Жена продолжала сидеть с круглыми глазами. Я — привычно хмуро.

— Пойдём, Оксь. Отпуск сам себя не отдохнёт, — вернул я её с небес на землю. — Мы постараемся вас по пустякам не отвлекать. Спасибо ещё раз, мужики. И что подвезли — тоже. После полётов с Мухиным ноги что-то не особо ходят.

Мы пожали руки, Саша с Васей понимающе покачали головами, поджав губы. То, во что превратил Сталинский сокол Женя красивый и, главное, целый самолёт, помнили все.

Машина отбыла вдоль Интернациональной. Мы стояли у подъезда, держась за руки. В левой у меня была связка ключей, в правой — жена. Глянул на часы, звякнув ключами. Половина седьмого утра. Видимо, встали-таки часы при приземлении, тогда то же самое время показывали. Или раньше встали, в небе, когда безносая хохотала, швыряясь в нас немецким железом.

— Думаешь, прямо неделю дадут? — почему-то шёпотом спросила Оксана.

— Не думаю. Надоело думать, — отозвался я. — Пошли жильё смотреть. Заинтриговал Васин личным презентом, как думаешь, что там?

— После холодильника ничему не удивлюсь. Даже ключам от такой же Эмки, — она подняла глаза на меня и лукаво улыбнулась.

— Пешком надо ходить. Полезно это, — буркнул я, думая о том, что только вот на «чёрной Марусе» ещё за рулём по Тамбову и не катался.

— Ну пошли тогда, муж дорогой, раз полезно. С пользой будем время проводить. Для здоровья, — потянула она за рукав. Вроде и требовательно, а вроде и игриво как-то.

У двери лежал вязаный из лоскутков коврик. Уют был продуман до мелочей — эти люди вниманием к деталям всегда славились. Замки, верхний и нижний, были смазаны отменно, открылись легко и сразу. За неимением кошки или петуха, или кого там полагалось по приметам запускать в дом в первую очередь, я пропустил жену. Раздался щелчок — и в полутёмной прихожей загорелся свет, по моим меркам тусклый, но для сорок первого года вполне себе роскошь.

— Ва-а-аня-а-а… — выдохнула она. И было от чего.

Мебель в доме была. Не было ни идеи о том, как её успели сделать или хотя бы найти за такое время, а вот сама она была. И великолепная.

В кухне вокруг стола, уже нового, не того капитального гроба, что был тут в наше прошлое первое посещение-знакомство, а вполне изящного, стояли шесть стульев, тёмных, с гнутыми спинками. На подоконнике — каланхоэ и столетник. На стене — связка лука и чеснока. И портрет Владимира Ильича с мудрым прищуром. Ну, хоть не в спальне…

— Ва-а-аня-а-а! — а это прозвучало с каким-то восторгом и неверием. Я повернул голову, отводя взгляд от вождя мирового пролетариата.

В углу стояло железное чудище, больше похожее на сейф. Хромированная ручка, петли, какой-то герб в форме щита с буквами «ХТЗ». И четыре железных кривых ноги внизу. В моё время холодильники себе таких рискованных дизайнерских решений не позволяли. Но в этом времени их, кажется, вообще не было, или только штучные, импортные, поэтому жена смотрела на него так, будто это не хладоагрегат был, а лично товарищ Ленин слез с портрета на противоположной стене, сказав: «Пгивет, товагищи!». И ручкой эдак сделал, как на картинках.

— Открывай, интересно же, — попросил я.

— А как? — снова шёпотом переспросила она.

— Ручку потяни, дверь и откроется.

Внутри было аж три сетчатых полки. На одной их них лежала бутылка шампанского. Умеют чекисты удивлять.

— Найди фужеры, мать. Мы дома, — выдохнул я, садясь на стул и ставя бутылку на центр стола.

Она захлопала створками ящиков, восклицая, будто давних знакомых встречала:

— Сахар! И сода есть! И крахмал! А вермишели-то сколько, Вань!

— А фужеры? — напомнил я.

— Так в серванте, наверное? — и она выскочила из кухни.

— Ва-а-аня-а-а!!! — тут уже был не восторг, а целое торжество. Я поспешил на крик.

В серванте нашлись и фужеры, и бокалы, и рюмки, и даже чайный сервиз. Стол в гостиной вообще поражал, занимая если не половину, то треть комнаты точно. Шкафы для одежды, для книг, ещё чёрт его знает для чего вдоль стены. На них с отеческой гордостью смотрел с противоположной стены товарищ Сталин.

— Давай я хоть хлеба порежу с маслом? Было оно в холодильнике, — предложила жена, когда мы вернулись в кухню. На кривоногий сейф с гербом она по-прежнему поглядывала с восхищением.

— Неа, не надо. Держи, — я протянул ей фужер. — Поздравляю с новосельем и бракосочетанием!

— Взаимно, товарищ, — официально ответила она. — Точно кушать не хочешь?

— Точно. Потом до бутербродов доберёмся. Когда проголодаемся по-настоящему, — я чуть прищурился, глядя на то, как румянец начал покрывать любимые щёки с любимыми ямочками.

— А мы прям по-настоящему проголодаемся? — от официоза в голосе не осталось и следа. Там был живой огонь.

— Неоднократно, — уверенно кивнул я, отставляя пустой фужер.

Недели отпуска, конечно, не вышло. Да и вообще всё не как у людей получилось, чего уж там. Медовая неделя вместо медового месяца, первый брачный день вместо первой брачной ночи, да и тот слился в памяти в один сплошной, бесконечный, счастливый миг, который я не променял бы ни на что.

Первый раз мы проголодались где-то в районе обеда. Наверное, немногим позднее полудня, если верить внутренним часам, потому что больше никаких не было в квартире, а мои наручные так и стояли. Вернее, лежали на кухне. Не ходили, в общем. Новобрачные азартно подмели холодильник. В эмалированных лоточках, укрытых марлей, очень кстати обнаружились салаты, видимо те, что остались с новоселья и которым заботливая и домовитая Зинаида не могла позволить пропасть. Оливье — не оливье, но что-то очень похожее на него, сытное, с картошкой, морковью, яйцами и зелёным горошком, только заправленное не майонезом, а сметаной. И ещё один, бодряще-витаминный, из квашеной капусты с клюквой и яблоками. Мы съели всё до крошки, сидя на кухне в одних одеялах, накинутых на плечи, и глядя друг на друга с той беспощадной нежностью, какая бывает только после долгой разлуки. Допили шампанское.