В столовую набилось народу столько, сколько на приём пищи не приходило — у Плетнёвой с первого дня были графики, какая палата во сколько питается, работа в пищеблоке была налажена строго и сразу. У стены стоял чёрный радиоприёмник — большой, тяжёлый, с матерчатым динамиком, из которого звуча знакомый голос. Я невольно вспомнил, как удивился, узнав, что ещё летом сорок первого у населения изъяли все приёмники, чтобы избежать фашистской пропаганды. Но у руководства «четырёхсотого» было специальное разрешение, и в кабинете Покровского лежала регистрационная карточка со сведениями о «владельце радиоустановки» и всеми положенными печатями. Бланк был Наркомсвязи СССР. Печати были от другого Наркомата.

— Наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Харьковском и Таганрогском направлениях, — разносился над притихшими людьми голос Левитана.

Я слушал и вспоминал Первую Советскую города Харькова. Тамошних врачей и сестёр, с которыми довелось работать. Помощь и содействие сотрудников госбезопасности. Стараясь не думать о том, кто из них сейчас оставался в живых. Харьков сдали в конце октября — это я помнил из школьного курса истории. Значит, те, кто не успел эвакуироваться, сейчас или в оккупации, или в плену, или погибли. Думать об этом не хотелось совершенно, но не думать не получалось.

— За последние двадцать дней произошло дальнейшее серьёзное ухудшение морального состояния солдат немецко-фашистской армии, — продолжал Левитан. — Многие пленные немецкие солдаты проявляют явное неверие в победу фашистских войск.

— Ну, ясное дело! — раздался чей-то возбуждённый шёпот. — Куда им против Красной Армии!

— Точно! — поддержал другой голос. — Супротив нас немчура сроду не стояла!

— Стало обычным явлением, что немецкое командование водит своих солдат в бой пьяными, — с осуждением произнёс диктор.

— Вот же паскуды! — возмутилась Зина, которая стояла тут же, скрестив привычно руки под грудью. — Ничего святого во мразях, ёксель-моксель! Пьяных на верную смерть гонют — это ж до чего надо дойти!

Она говорила тихо, почти шёпотом, чтобы не мешать слушать затаившим дыхание соседям.

— Среди захваченных в плен фашистских солдат встречается много людей с серьёзными физическими недостатками, — продолжал Левитан, и в его голосе слышалось, кажется, искреннее омерзение. — Как-то: отсутствием с раннего детства одного глаза, сильной близорукостью, при которой человек без очков совершенно не видит, с хромотой в результате неоднократных операций по случаю гниения ноги и с другими подобными физическими недостатками.

— Всё, до ручки дошёл фашист! — возбуждённо зашептались раненые. — Хромых да убогих, косых-кривых на фронт шлёт! Видать по всему, здоровые-то у них уж кончились, раз такое пополнение приходит!

— Да были ли вообще здоровые там? Это ж додуматься надо — на Советский Союз сунуться! Полоумные, точно!

Вокруг меня стояли люди, у многих из которых тоже не было руки, ноги или глаза. Но собственные увечья их совершенно не заботили. Каждый знал, что здесь, в «четырёхсотом», советская медицина и «Николины чудеса» поставят на ноги, даже если их нет.

А сержант Калинин продолжал жить.

Расходились после завершения сводки нехотя, шумно и оживлённо обсуждая услышанное. В том, что всю фашистскую шваль, косых и корявых, пьяных и деморализованных, товарищ Сталин и его верные маршалы со дня на день погонят поганой метлой с родимой землицы, и уже весной вместо танков и бойцов в поля выйдут трактора и весёлые ребята, ни у кого не было ни малейших сомнений.

Слушать это осенью сорок первого года было невыносимо почти так же, как понимать то, что для Сергуни я сделать больше ничего не мог. И от этого на душе было погано. Поэтому, когда зашёл в свою камеру-келью и повернулся закрыть дверь, в чувствах пребывал не в самых лучших.

— Темно тут у тебя, однако, — раздалось из-за спины. И отреагировал я вполне ожидаемо для своего состояния.

— Ну, мамку-то, покойницу, не трогал бы, — хмыкнула темнота старым хрипловатым голосом.

— Андрей Ильич, простите, вырвалось, — буркнул я, осторожно, боком пробираясь к тумбочке и нашаривая в кармане коробок спичек.

— Бывает, — дипломатично отозвался мрак голосом старого волкодава.

Спичка вспыхнула с третьего или пятого раза. Я не удивился бы, пожалуй, увидев, как в трепещущем свете стоят вдоль стен ещё человека три из органов. Успел было порадоваться тому, что товарищ Дед посетил меня сольно, но, как водится, зря.

— Привет тебе из столицы, Ваня.

Стекло керосинки редким чудом не лопнуло у меня прямо в пальцах. Вот тебе и «с новосельицем»…

Вот это номер. А так всё, вроде бы, ладненько складывалось…

Я не сел, а практически упал на койку. Та жалобно скрипнула. Видимо, была со мной полностью согласна — куда угодно, но вот только не в Москву октября сорок первого!

— Ну так чего, какие новости тут у вас? — спросил из темноты товарищ майор госбезопасности голосом доброго дедушки-пенсионера, будто интересовался у баловника-внука успехами в школе. — Замотали дела-то, видишь. Ну, кого ещё на чистую воду вывел? Где ещё отнял хлеб у моих товарищей?

Говорить мне по-прежнему не хотелось. Да и не моглось, пожалуй. После всего, что случилось за последние дни и даже часы, сил на разговоры с такими собеседниками не оставалось вовсе. И даже его шутки сейчас доходили с трудом. Наверное, потому что понимать их было нечем — та часть мозга, которая отвечала за юмор и дипломатию, временно отключилась за ненадобностью, уступив место другим, что отвечали за базовое функционирование организма: дышать, сидеть, удерживая равновесие. Я продолжал молча смотреть на изрезанное глубокими морщинами лицо Березина. В тусклом свете керосинки оно выглядело ещё старше, чем в прошлый раз. И на живое походило меньше.

— Ла-а-адно, выдыхай уже, — протянул он, поняв, что я не реагирую. — Подыши-подыши, я серьёзно говорю — помогает. Что-то про вентиляторы там было… — Березин наморщил лоб, и от этого лицо его стало похожим почему-то на старую свёклу.

— Гипервентиляция лёгких, — нейтрально произнесла какая-то часть доктора Николина. Видимо, та, что не была занята экспресс-стресс-анализом ситуации.

— Она, точно! — воодушевился Дед, но как-то неискренне. — Так чего в городе-то? Как служба?

— Да по-старому всё, — пожал я плечами. Движение вышло каким-то деревянным, неестественным. — Лечим себе потихоньку тех, кто помереть норовит.

— Да? И как, успешно? — он прищурился.

— Проверка вот давеча была, — способность говорить возвращалась как-то частями. Сперва вернулся голос, потом — способность строить фразы длиннее двух слов, а теперь вот даже что-то вроде иронии, которую наверняка строго осудила бы моя Окся. — Признали удовлетворительным.

— Ну, ты органам-то не ври, — Березин погрозил пальцем. — Не «удовлетворительным» и «отличным», а это, милый мой, сильно разные вещи. Как и то, кто именно оценку даёт тем вещам.

Старый чекист выговаривал мне за что-то? За то, что я пытался приуменьшить успехи? Или наоборот провоцировал? Или… Нет, в угадайку с такими людьми играть было глупо. И опасно.

— Ну да, результаты работы «четырёхсотого» признали отличными, — Привычные, казённые слова говорились куда легче, их не надо было обдумывать и взвешивать, и я перешёл на них полностью. — Сомнения в достоверности статистики по летальности сняли. Методики, касаемые чрескостного остеосинтеза и раннего протезирования…

— Ну ладно-ладно, опомнился, я гляжу, — Березин отмахнулся от моих слов, вроде бы с неудовольствием, но в глазах его мне померещилось что-то похожее на одобрение. — По моим что? Не подводят?

Странно было снова слышать слово «мои» от человека, который, вроде как, должен был мыслить исключительно категориями уровня Родины и партии, ну и безопасности их обеих. Но, видимо, даже у таких людей были личные привязанности. И, вероятно, личная ответственность за тех, кого они курировали, в своих, соседних или прочих ведомствах.