Пиявок принесли бегом. Болотного цвета извивающиеся твари в стеклянной банке, которую держала в вытянутых руках перепуганная санитарка, смотрелись мерзко, конечно — с детства их не любил.

— Раствор с глюкозой струйно, — велел я. — Строфантин.

Надо было повысить хоть как-то давление, понизить свёртываемость крови и быстро поднять частоту сердечных сокращений. Раствор чуть наполнит кровоток, сердечный гликозид заставит сердце биться чаще и сильнее. Тоже, конечно, не идеальный вариант, но других у меня по-прежнему не было.

— Пиявки — на область печени и на проекцию бедренных вен, — я кивнул Марусе, которая уже стояла с банкой наготове. — Вот сюда, и вот сюда. Окся, новокаин. Скальпель.

Девчата засуетились, раскладывая зеленоватые шевелящиеся кляксы по телу Сергуни, предварительно капая на кожу сахарный сироп — так кровососы охотнее вгрызались в живого человека. Я обколол и вскрыл паховый канал на правой ноге — там, где культя была более отёчной. Так, вену выделить. Наложить лигатуру выше места впадения глубокой вены бедра. Нарушение венозного оттока от конечности — это отёк, боль, риск ишемии мягких тканей, но гарантия того, что новые тромбы не забьют лёгочную ещё хуже.

— Коля! — позвал я, не оборачиваясь. — Там мастера у ворот варили что-то утром. Мне нужен баллон с кислородом, голубой такой.

— Понял!

— А как же он с перевязанной веной… — начала было Ильина. Она стояла за моим плечом и смотрела на операционное поле.

— Это тромбоэмболия… закупорка лёгочной артерии, — сквозь зубы отозвался я, продолжая подшивать многострадальную Сергунину ногу. То, что от неё осталось. — Если туда набьётся больше тромбов — то никак. Если удастся помочь — снимем лигатуру после.

— Гепарин! — вдруг воскликнула она, и я дёрнулся в её сторону так, что чуть иглодержатель не выронил.

— Что⁈ — о том, был ли он в сорок первом, ни одна из памятей ничего мне не говорила.

— Гепарин! — повторила Ильина, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Нам же на курсах при академии рассказывали! В Ленинграде, ещё до войны, группа профессора Кудряшова вела разработки, я была на их лекциях. У меня есть один пузырёк, экспериментальный, тогда подарили на память! Он в сейфе, в ординаторской!

— Быстрее! — Говорить было не о чем. Я думал, что он появился в клинической практике только после войны, в конце сороковых, но, видимо, что-то перепутал. Да какая разница! Был бы гепарин — я бы с этой скользкой, противной шевелящейся дрянью вообще бы не возился.

Пузырёк оказался без маркировки, но в пенальчике, откуда его доставала запыхавшаяся Серафима, обнаружилась бумажка с едва читаемым описанием препарата. Концентрация, способ применения, дозировка — всё, как полагается. Не было только даты выпуска и номера серии, ноу меня тут не складская ревизия, мне не до придирок. Да, это был не промышленный выпуск, действительно на памятный сувенир походило гораздо больше, чем на заводскую фасовку или запайку по ампулам.

— Один кубик болюсно сразу, — велел я, пробежав глазами по строчкам, поняв, что в одном миллилитре как раз будет требуемое количество единиц действия. — Ещё два — в систему с раствором.

На глаз в ёмкости было не меньше двадцати миллилитров. Должно было хватить, наверное. Если у него всё в порядке с остальными сосудами, то может даже и помочь. Но если, к примеру, язва откроется, или что-то из подшитого и перевязанного вчера закровит — то уже не свернётся. И тогда снайпер Калинин не только обезножит, но и отстреляется окончательно. Так, ну-ка отставить, Николин!

— Куда его? — раздался сдавленный голос Коли. Они с одним из Мальцевских втаскивали в операционную похожий на авиабомбу баллон с кислородом.

— В головах ставь, — велел я. — Надо потом будет какую-нибудь каталку для них придумать, чтоб сёстры могли из палаты в палату возить. А пока — маску вон приладь к нему.

Мне с ними всеми очень и очень повезло, всё-таки. Сёстры освободили место, бойцы установили баллон, маска Эсмарха со шлангом вообще будто сами собой нашлись. И Сергуне повезло куда больше — кислород пошёл, и я увидел, как начал пропадать цианоз верхней части туловища. Синева отступала сперва от ключиц, потом сходила с шеи, потом от губ. Кровь насыщалась кислородом. Лёгкие, хоть и с трудом, но начинали справляться. Тут и без пульсоксиметра было видно, что оксигенацию удалось хоть немного поднять.

— Гепарин — по кубику каждые четыре часа, — сказал я Кате. — Контроль свёртываемости по Бюркеру каждые два часа. Чуть что не так — звать меня.

Белова кивнула и прилежно записала всё в тетрадочку на подоконнике. Там у неё, кажется, вообще всё, что произошло за эти несколько минут в палате, было зафиксировано, даже, вроде бы, рисунки какие-то. Золотая голова, чудо, а не медсестра.

— Следим за пульсом, — проговорил я, выслушивая сердце Сергуни. Оно билось — слабо, неровно, но билось. — Смотрим за состоянием слизистой и кожных покровов. Через пару-тройку часов будет ясно.

— Что будет ясно? — шёпотом переспросила Маруся.

— Да всё, — вздохнул я, вынимая неудобные ушные наконечники фонендоскопа. — У нас с ним одна надежда — на спонтанный тромболизис… то есть рассасывание тромба. Организм сам должен растворить тромбы, которые уже в артерии. Всё, что можно было сделать, мы сделали. Теперь остаётся только ждать.

Да, в нашей работе, как и в работе авиамехаников, самым тяжёлым было не пилить кости, не сшивать нервы, а ждать.

Николай Сергеевич, когда я вошёл, сидел за столом и перебирал бумаги. Вид у него был усталый, но когда он поднял на меня глаза, в них читался всё тот же немой вопрос, который я видел у всех в операционной: «Ну что? Как?». Я коротко доложил о проделанной работе. Тромбоэмболия, перевязка вены, гепарин, кислород. Сделали всё, что смогли.

Покровский только головой покачал и пододвинул мне телефон.

— Васин у аппарата.

— Николин, «четырёхсотый».

— Товарищ Николин, — начал он, — поручено повторно осведомиться о том, какие потребности есть у госпиталя и у вас лично.

— У госпиталя есть потребность в монтаже магистралей для подачи кислорода из баллонов к койкам с тяжелоранеными, — сообщил я, вызвав ещё большее удивление Покровского. — Нужны препараты: гепарин, строфантин, любые глюкокортикостероиды. Полный список готов предоставить завтра утром, как и возможную схему разводки трубок-магистралей по кислороду.

— Принял, — отозвался Васин. И, помолчав, спросил: — А… вам лично?

Вот тут я на секунду замялся, потому что то, что нужно было мне лично, к медицине и снабжению никакого касательства не имело. Хотя, это как посмотреть…

— А мне лично остро необходимо пригласить на новоселье товарищей Митряшова, Березина, Матросова и вас, товарищ Васин.

Трубка замолчала. Я слышал, как на том конце провода что-то едва слышно зашуршало — кажется, старший лейтенант прикрыл микрофон ладонью и обернулся к кому-то, кто был рядом. Потом шуршание прекратилось, и голос Васина, как мне показалось, с едва уловимой ноткой удивления, произнёс:

— Принял. Передам. Спасибо. Отбой связи.

Госпиталь жил своей обычной, давно заведённой жизнью. Шли плановые операции, отправлялись на станцию стабилизированные раненые — те, кого можно было эвакуировать дальше в тыл, освобождая места для новых, в которых, как я совершенно точно знал, ещё несколько лет недостатка не будет. Ездили машины и телеги, ходили и бегали врачи и медсёстры. Шёл к концу октябрь страшного 1941 года, на фронтах каждую минуту гибли красноармейцы и командиры.

А Сергей Калинин жил.

— Говорит Москва! — раздался вдруг крик из коридора.

Я поднялся с табурета и, ещё раз проверив пульс Сергуни, вышел в коридор. Раненые, кто мог ходить, ковыляли в сторону столовой, поддерживая друг друга. Из палат неслось: «слухай там шибче, браток, расскажешь слово в слово потом, чего товарищ Левитан сказал!».